— Просто воспоминание о том, какой была связь с тобой.

Его воспоминание. Любопытство прожигает дыру в моей рациональности, и я пролистываю все воспоминания о том, что нам надо сделать для связи. Он имеет в виду, как лежал со мной на кровати? На секунду я заново переживаю вспышку чувств, когда его пальцы нашли мои. Или он думает о том, что было после, когда мы...

Как молния в темной ночи, освещающая все, что было невидимым, у меня в памяти всплывает собственное лицо. Но это не моя память. Я смотрю на себя глазами Тристана. Пряди светлых волос разметались вокруг головы, я лежу на спине, готовясь забрать яд. В нем пульсирует беспокойство за меня.

Ее надо отвлечь.

Сцена обрывается, сменяясь следующей. Я почти ничего не вижу, кроме изгиба своей шеи, когда его губы касаются моей кожи. У него миллион мыслей, эмоций слишком много, чтобы определиться. Но в этот короткий момент я понимаю две вещи.

Он запоминает свои ощущения от меня.

И он отчаянно хочет коснуться своими губами моих.

По моему телу проходит волна тепла.

Тристан смотрит на меня.

— Ты что-то видела?

Мне очень сложно связно сформулировать мысль. На моей коже выступает пот от того, что я увидела — почувствовала — через него.

— Сработало, так? — Он расплывается в ослепительной улыбке.

Не могу подтвердить его слова, едва могу дышать. Этот парень очень опасен.

Но еще я узнала кое-что важное: просматривая его память, я смогу получить самую значимую информацию о Кингсленде.

Так что, прежде чем сбегу, мне каким-то образом надо все это повторить.

Глава 16

Мои пальцы снова теребят юбку, пока хор голосов доносится через дверь, ведущую туда, где проходят похороны. Все в зале поют. Я не узнаю песню, но это неудивительно. Многие песни мне незнакомы, кроме парочки тех, что напевает себе под нос мама, когда она счастлива, — например, в те редкие дни, когда приезжает торговец с запасом макового экстракта на месяц. Вероятно, пение, возможность учиться музыке и наслаждаться ей — еще одна роскошь, доступная только в безопасности за электрической оградой.

Песня заканчивается, и я слышу глубокий голос Вадора, таинственным образом усиленный, когда он обращается к толпе. Энола тайком проскальзывает в дверь и садится рядом, и я вздрагиваю от ее появления.

— Он уже начал?

— Только что.

— Вы не обязаны тут со мной сидеть, — говорю я. — Могу и одна.

Она крутит носом.

— Именно здесь я и хочу быть.

Я в этом сомневаюсь, но продолжаю слушать.

— Тридцать семь лет назад я знал про Фаррона Бэнкса только то, что он был академиком, который читал слишком много книжек, сидя под солнцем на жаре. — Глубокий голос Вадора проникает сквозь стены. — Я знал это не потому, что мы были друзьями: мы просто были соседями. По-настоящему я впервые пообщался с Фарроном в день, когда упали бомбы. Хотя мы находились за много миль от первых взрывов, наши окна разбились, а стены содрогнулись и пошли трещинами. Мы с Энолой поняли, что надо бежать. Но когда сдавали задом с подъездной дорожки, по капоту нашей машины ударили чьи-то ладони. Я поднял глаза, и мы с Фарроном встретились взглядами. «Садись», — сказал я. И он сел к нам.

В толпе поднимается и стихает гул.