В толпе поднимается ропот, и я вскакиваю на ноги, не в силах больше выносить, как из Фаррона делают человека. Прикрывают его порочность. Его преступления. О чем говорит Вадор? Что наши солдаты ошибались, предпочитая покончить с собой, нежели попасть в плен? Что мы бредим, считая, что кланам нужно объединиться или нас вырежут? Это все какая-то бессмыслица. Если не Кингсленд, то кто в ответе за наших искалеченных и убитых соклановцев и животных?

Бродяги. Так сказал Тристан. Жестокие воры, скитающиеся между нашими землями. Возможно ли это?

Я зажмуриваюсь. Нет, не давай им исказить то, что знаешь. Все то, что ты испытала. Фаррон был злодеем.

Ведь правда?

«Он упал на землю и остался лежать, будто ждал, что я подам ему руку и помогу подняться». Слова Лиама той ночью, когда погиб Фаррон, стучатся в мой разум, как маленькие градины, порождая трещины в том, что я считала правдой.

Голос Вадора окрашивается пасмурной ноткой.

— И Тристан, ты был самой большой радостью Фаррона.

Меня слегка отпускает при упоминании о потере Тристана. Кем бы ни был Фаррон, он все еще был его отцом. Человеком. И те, кого он любил, имеют право его оплакивать.

— Ты много трудился, чтобы стать почетным членом элитной гвардии, — говорит Вадор. — И твой отец хорошо тебя учил, чтобы ты следовал по его пути как наш лидер. Если у нас нет Фаррона, то хорошо, что ты можешь продолжить его дело.

Вадор приглашает пастыря Норин выступить следующей, и, к моему раздражению, она лишь перефразирует сказанное Вадором. Еще больше соли на рану. Я отрешаюсь от ее голоса ради сохранности собственного разума. Вместо того чтобы слушать, я размышляю о том, как женщина смогла занять такой пост, чтобы верховодить мужчинами. Разве среди местных женщин нет рабынь?

Я вспоминаю, как она женила нас с Тристаном. В кланах такое разрешается только вождям. То же самое касается речей на похоронах. Хотя, если честно, в кланах нет пастырей из-за отвращения отца к религии.

Но быть пастырем для народа не единственный выдающийся пост, который здесь разрешено занимать женщинам. Им еще можно быть солдатами, как тем двоим, что сражались наряду с воинами Вадора в лесу. Это потому, что они не ценят и не хотят защищать своих женщин? Или причина в другом?

— ...из-за кланов.

Я вздергиваю голову.

— В такие времена все думают только о справедливости. И мы можем быть уверены, что получим ее. Если не на земле, то...

— Мы не будем больше ждать! — кричит гневный мужской голос. — Пора с этим покончить!

Еще несколько голосов подхватывают его восклицание, и зал взрывается гремящими, рокочущими аплодисментами.

Я встречаю обеспокоенный взгляд Энолы.

Пастырь Норин пытается успокоить толпу:

— Я понимаю ваше раздражение, но...

Ее заглушает гневный крик:

— Стереть их с лица земли! Убить. Убить их!

Вступает все больше и больше голосов.

Скандирование внезапно умолкает, и я наклоняюсь вперед, напрягая слух. Что происходит?

— Справедливость грядет, — говорит Тристан. У него властный тон, и толпа быстро затихает. — Справедливость грядет. Я не мой отец. И не буду больше проявлять такое милосердие.

Я пялюсь в стену не моргая, переваривая его слова, которые хоронят меня под собой. Каждая фраза — ведро тяжелых камней.