|
По системе внутренней связи разнёсся его страшный крик. Второй пилот смотрел в сторону от вспышки, но свет притягивает к себе человеческий глаз, особенно в темноте, лётчик инстинктивно повернул голову в сторону ослепительного света, прежде чем разум успел отреагировать и заставить его закрыть глаза. Оба пилота были ослеплены и испытывали острую боль – и это в тот момент, когда их самолёт находился на высоте восьмисот футов и в миле от начала посадочной полосы. Они были высокими профессионалами с прекрасной подготовкой. Не открывая от боли глаз, пилот протянул руки к штурвалу и попытался выровнять самолёт. Второй пилот сделал то же самое, однако их движения не были достаточно согласованными, и какие‑то мгновения они практически своими действиями боролись друг с другом. Кроме того, оба мгновенно полностью утратили пространственную ориентацию, что вызвало у них головокружение, однако ощущения пилотов и тут оказались разными. Одному казалось, что самолёт заваливается на одно крыло, тогда как другой пытался выровнять самолёт из противоположного положения. На высоте восьмисот футов в такой ситуации нет времени решать, кто прав. Борьба за управление самолётом неизбежно привела к тому, что верх одержал более сильный, и это обрекло всех на гибель. Е‑767 развернулся вправо на девяносто градусов и, быстро снижаясь, устремился к пустому промышленному корпусу. Диспетчеры отчаянно кричали в микрофоны, но лётчики даже не слышали их предупреждений. Последним движением пилота была попытка поднять самолёт в небо и заново зайти на посадку. Он потянул на себя штурвал за мгновение до того, как инстинкт подсказал ему, что всё кончено. Пилот успел подумать, что над его страной снова взорвалась атомная бомба.
– Боже милосердный, – прошептал Чавез. Прошла всего секунда, даже меньше. Самолёт, как от взрыва, на мгновения взмыл вверх в темнеющее небо, а затем резко, подобно умирающей птице, повернул на север. Динг заставил себя отвернуться. Ему не хотелось видеть или знать, куда он упал. Впрочем, это не имело значения. Гигантский огненный шар осветил все вокруг, как при вспышке молнии. Чавез ощутил вспышку, словно удар в живот, и тут же содрогнулся от приступа рвоты. Пилоты «Ками‑5» увидели происшедшее за десять миль до посадки – ужасная жёлтая вспышка на земле, невдалеке от аэродрома. Её причиной могло быть лишь одно. Лётчики – дисциплинированный народ. Пилоты следующего Е‑767, заходящего на посадку, тоже ощутили внезапную пустоту и почувствовали, как судорожно напряглись мышцы. И тут же мысль о сослуживцах, только что исчезнувших в огненной вспышке, заставила подумать о семьях погибших, к кому завтра придут нежеланные гости с известием о смерти самых близких людей, о том, что они больше никогда не увидят их лиц и не услышат их голосов. Пилоты заставили себя не прислушиваться к радиопереговорам, словно это могло иметь какое‑то значение. Инстинктивно они огляделись, будто искали что‑то необычное. Нет, все в порядке. Двигатели работали нормально. Электроника тоже. Гидравлика была в норме. Что бы ни случилось с летевшим впереди самолётом, это не могло произойти с ними. – Контроль, говорит пятый, что случилось, приём. – Пятый, это контроль. Третий только что разбился. Не знаем, в чём дело. Дорожка свободна. – Говорит пятый, вас поняли. Продолжаем снижение, видим дорожку. – Пилот убрал палец с кнопки радиопередатчика, чтобы не сказать что‑то ещё. Он посмотрел на второго пилота. «Ками‑3». Близкие друзья. Погибли. Смерть от руки врага было бы легче осознать, чем позор катастрофы при заходе на посадку, какой бы ни была причина. Но теперь они снова повернули головы в сторону приближающейся посадочной полосы. Им нужно завершить операцию, несмотря на потрясение, и благополучно доставить на землю двадцать пять членов экипажа, что сидели в салоне позади кабины. – Хочешь, я сменю тебя? – спросил Джон. |
