— Просто Харлан?

— Это все, что мне известно.

— Однажды я знала девушку… давным-давно. Ее звали Харлан. Забавно, что ты спросил об этом.

Я снял ногу с педали газа, и автомобиль поехал медленнее.

— Продолжай, — сказал я.

— Она была танцовщицей… мы вместе выступали в шоу. Харлан — это ее сценическое имя, настоящего я не знаю.

— Когда это было?

— О, очень давно, лет десять назад. Мы обе были молоды. После того как наша труппа распалась, я так и не вернулась на сцену, но однажды я случайно прочитала в газетах о Харлан. Она имела огромный успех одно время, потом как-то потерялась, и я о ней больше ничего не слышала. А что случилось, Джони?

— Это я и хотел бы узнать. У меня нет ответов на многие вопросы. Ты помнишь, как она выглядела?

— Одетая или раздетая?

— И так и эдак.

— Одетая она была очень красива, но и раздетая тоже ничего. Как и большинству шоу-красоток, ей нечего было прятать. Грим только подчеркивал то, что было дано ей от природы. Понимаешь?

Я кивнул.

— Она примерно моего роста, тогда у нее были каштановые волосы, каких-то особых примет, по которым ее можно было бы узнать через несколько лет, я не знало. Одним словом, отчаянно красива, но глупа. Да, глупа. Она была очаровательной куколкой, пока держала рот закрытым. Но стоило ей что-нибудь сказать, как у всех ее поклонников начинались желудочные колики.

— Тебе не кажется, что такую женщину мог бы привлечь Линкастл? Может быть, она в городе?

— Я ни разу не видела ее здесь.

Я грязно выругался про себя и опять придавил педаль газа. Как ни крути, но Харлан — это либо человек, либо какое-то место.

Венера некоторое время молчала, потом заговорила опять:

— Где-то у меня валяется фотография нашего кордебалета. Харлан там тоже есть. Я разыщу этот снимок.

Я пробормотал: «О’кей». Прямо по курсу засверкал «Корабль», похожий на выбросившегося на берег кита, опутанного электрическими лампочками и ревущего от страха. Автомобильная стоянка площадью в два акра была забита до отказа, и никто не собирался уезжать отсюда в такую рань.

Негр, работающий на стоянке, показал, где можно пристроиться, и я ткнулся в щель у самых ворот. Он принял, небрежно кивнув, полдоллара за услугу и пошел в свою конуру.

Тому, кто впервые оказывался в «Корабле», не приходилось спрашивать, как куда пройти и где что находится: вывески и указатели снимали все проблемы, которые могли бы возникнуть у человека в незнакомой обстановке.

«Корабль» начинался с бара, за которым располагался огромный зал, выходивший на открытую палубу над водой, где под грохот музыки шевелилась плотная человеческая масса, иногда сверкая в лучах света белыми вспышками лиц.

На верхней палубе шла игра. Здесь звучал монотонный речитатив крупье и жужжали рулетки. Кучки игроков нависали гроздьями над столами и рассыпались, когда шарик останавливался. Проиграв в очередной раз, люди вновь и вновь ставили деньги, пытаясь умаслить фортуну.

Венера бесцеремонно потащила меня в бар. Она улыбнулась стоявшим у стойки, и они тут же потеснились, а бармен немедленно поспешил обслужить нас. Она заказала два «хайбола». Каждый стоил два доллара, но я не жалел денег, помня о десяти хрустящих банкнотах в бумажнике. Я положил на стойку из красного дерева новенькую сотню, получил сразу сдачу видавшими виды купюрами, оставил бармену «на чай» и выпил виски.

Венера не отставала от меня. Мы пропустили еще по парочке, прежде чем я заметил, что толпа, выстроившаяся у стойки, без зазрения совести пялится на нас. Я еще раз посмотрел на Венеру.