– Жена не знает?

В ее голосе слышалось удивление.

– Нет. А вы как догадались?

– Я уже сказала: мне доводилось видеть, как вели себя люди. Кто-то радовался, когда евреев забирали. Кто-то относился к этому равнодушно или не хотел проблем. Кто-то приходил в ярость. Но лишь тем, кого репрессии касались непосредственно, были свойственны страх и печаль, которые я сегодня заметила на вашем лице. А я… – тут она улыбнулась, необычно робко, – я часто наблюдаю за вашим лицом. За его выражением.

– Вы им расскажете? – спросил Дэвид. – Джексону, его людям?

– Нашим людям. – Наталия помедлила. – Нет, не скажу, хотя и должна. Вы сами должны признаться им.

Он сурово посмотрел на нее:

– Вы говорили, что были замужем за немцем. В своей стране.

– Не все так просто. – Ее губы вдруг дрогнули. Потом она с неожиданной силой пожала ему руку. – Будьте осторожны.

– Я осторожен уже много лет.

– Я знаю.

Наталия закусила губу и подняла стекло. Машина медленно тронулась.

Глава 22

Гюнтер позвонил в Сенат-хаус из телефонной будки на самой окраине Бирмингема, оставив Сайма в машине. Гесслер ждал звонка и велел ему явиться с подробным докладом сразу по возвращении в Лондон. Через два с небольшим часа Сайм высадил его у посольства, и Гюнтер пошел прямиком в кабинет Гесслера. Начальник слушал, как гестаповец делится своими впечатлениями о Манкастере, объятом страхом, но при этом уклончивом и скрытном. Гюнтер рассказал и о других гостях Манкастера, побывавших на квартире раньше его и Сайма и, по его мнению, совершивших там обыск.

Гесслер нахмурился, почти сведя черные брови на переносице. Он был обеспокоен.

– Это люди из Сопротивления?

– Допускаю. Зачем еще обыскивать квартиру? – Гюнтер выложил на стол фотографии и ткнул пальцем. – Если это были университетские друзья, то они здесь.

– Черт! – выругался Гесслер.

Гюнтер удивился – на встрече в пятницу эсэсовец показался ему человеком, держащим свои эмоции в узде. Гесслер велел ему оформить письменный рапорт, пойти домой и явиться на следующее утро. Сам он ночью переговорит с Берлином.

Гюнтер расположился за столом в выделенном ему кабинетике дальше по коридору и спокойно принялся составлять рапорт, занося на бумагу слова мелким, аккуратным почерком. В кабинете было пусто, если не считать письменного стола, стульев, стеллажа для документов и шкафа, где висел его гестаповский мундир. Гюнтер редко надевал его, считая, что кажется в нем толстым, а строгие, четкие линии мундира подчеркивают обрюзглость его лица. Ему было неприятно, что Гесслер выглядел подтянутым в своей эсэсовской форме, будучи на десять лет старше. На стене висели портреты Гитлера и Гиммлера, на столе стояли фотографии брата и сына. Из окна за столом открывался обзорный вид на Лондон, такой же, как из кабинета Гесслера. Час спустя Гюнтер, смертельно усталый, отправился к себе на квартиру.

Он перекусил и посмотрел новости, вслед за которыми вновь показали обращение Мосли. Хорошо, что британцы наконец-то решились, но Гюнтер не мог понять, почему только сейчас. Прежде чем лечь в постель, он перечитал письмо сына. Гюнтер был в Крыму, когда навещал Михаэля прошлым летом: два дня в тряском поезде, сначала через белорусские леса и болота, потом по украинской равнине, через каждую милю – бетонные блокпосты с охраной. Михаэль обрадовался отцу, и они почти каждый день ходили на пляж. Сын, белокурый, атлетического сложения, выглядел энергичным и воодушевленным. От Ганса, покойного дяди, к нему перешли буйный энтузиазм и, вероятно, телесная привлекательность. В октябре Михаэлю исполнилось одиннадцать; все, что мог сделать Гюнтер, это послать открытку и подарок. Гюнтер улегся, но спал плохо, ворочался и метался.