В посольство он вернулся в восемь утра. Входя в кабинет Гесслера, он увидел, что эсэсовец смотрит из окна на город. Глаза штандартенфюрера были красными; при всей своей аккуратности, он, как ни странно, не побрился. Видимо, провел на ногах всю ночь. Небо затягивали свинцовые тучи, в воздухе висел легкий туман. Гесслер указал на кресло. Нахмуренный, напряженный от волнения и возбуждения, он был совсем не похож на себя пятничного.

Гюнтер по-прежнему ощущал тупую печаль прошлого вечера, но не пытался прогнать ее – она помогала ему быть отстраненным, объективным. Он заметил, что его вчерашний рапорт лежит у Гесслера рядом с фотографией университетской группы Манкастера.

– В газетах этим утром только и пишут, что о перемещении евреев, – произнес Гюнтер, чтобы прервать молчание. – Правительство поздравляет себя с блестяще проведенной операцией.

Гесслер повернулся, кивнул и едва заметно улыбнулся – так строгий учитель поощряет ученика, прилежно выполнившего задание.

– Вы ведь по этому профилю работали на родине? Насколько мне известно, английская операция прошла не так уж гладко. И разумеется, – добавил Гесслер презрительно, – всякие проповедники подняли шум, пытаясь устроить протесты. Жаль, что Англия не католическая страна: папа понимает, что истинные его враги – это коммунисты.

– Всех удалось собрать?

– Почти всех. Около ста пятидесяти тысяч. Я знал о готовящемся мероприятии, разумеется, но, к несчастью, не мог сказать вам. – В голосе Гесслера прорезалась былая самоуверенность. – Ради успеха операции ее следовало держать в строгом секрете.

– Разумеется, герр штандартенфюрер.

– Она стала частью обширной договоренности между правительствами. До сих пор англичане не уступали нашему давлению. Но теперь… – он криво усмехнулся, – мы наконец сможем увидеть Европу, полностью свободную от евреев. Мы ведем переговоры с французами о проведении у них завершающей чистки.

Гюнтер кивнул:

– Что будет теперь с британскими евреями?

– Их отправят на остров Уайт, а потом на восток. Надеюсь, скоро. В Польше уже готовятся их принять. Выводят печи в Аушвице на полную мощность. – Эсэсовец снова улыбнулся. – Бивербрук никогда не был убежденным антисемитом, но этот парень знает, с какой стороны хлеб намазан маслом.

– Он слаб и развращен. Как Лаваль, как Квислинг. Чтобы построить новую Европу, нам требуются более сильные люди.

– Да. – Гесслер кивнул. – Генерал Франко – единственный, у кого есть хоть какой-то характер. Он перестрелял всех своих врагов при первой возможности. – Он вздохнул, поскреб плешивую макушку и тихо продолжил: – Сегодня ночью я долго разговаривал с Берлином. Фюрер действительно очень болен. Мне сказали, что он может скончаться в любую минуту. – Штандартенфюрер наклонился ближе. – Я уполномочен сказать вам об этом, так как сразу после его смерти начнется схватка. Все, кто верен СС, должны быть готовы.

Гюнтер ощутил холодок внутри.

– Готовы к чему, герр штандартенфюрер? – спросил он.

– К борьбе за власть между нами и армией. Дела в России идут неважно, и мы полагаем, что наступление русских этой зимой будет масштабным. А тут еще вспышка бубонной чумы среди наших войск на Кавказе. Армия стремится достичь соглашения, по которому русские сохранят территории к востоку от Москвы и к северу от Кавказа.

– Что? Соглашение с коммунистами? С Жуковым и Хрущевым? – с горечью воскликнул Гюнтер.