Фрэнк отключился после того, как спрыгнул с кресла. А когда пришел в себя, оказалось, что он лежит на полу «тихой палаты»; шея ужасно болела, санитары держали его за руки и за ноги. «Я все еще здесь», – с горечью подумал он и не стал сопротивляться, когда его запеленали в смирительную рубашку и потащили прочь. Ноги его волочились по полу, пациенты оборачивались и глядели ему вслед. В обитой матами комнате с Фрэнка сняли смирительную рубашку, но предупредили, что ему предстоит пробыть тут какое-то время, и если он будет буйствовать, его снова спеленают.

Пару раз заходил доктор Уилсон. Вид у него был разочарованный, точно Фрэнк его подвел. И раздраженный.

– Я-то считал, что вам стало лучше, – с упреком сказал он. – Что такого плохого случилось, отчего вы захотели оборвать свою жизнь?

Фрэнк заметил, что доктор Уилсон смотрит настороженно, что его обращение переменилось. А еще, как ни удивительно, он испытывал страх. Фрэнк предположил, что Уилсон сопоставил попытку самоубийства с визитом двух старых друзей и полиции. Он уже решил, что ему осталось одно средство защиты: ничего не говорить, хранить полное молчание. Он отвел взгляд. Не исключено, что доктор Уилсон заодно с ними.

– Вы останетесь здесь до тех пор, пока не заговорите, Фрэнк, – сказал Уилсон.

В тот миг Фрэнк готов был пойти на уступки, сделать все необходимое, чтобы вырваться из камеры. Но понимал, что даже если его освободят из мягкой комнаты, то все равно будут следить, а значит, предпринять новую попытку самоубийства будет нелегко. Но он обязательно ее предпримет, при первой же возможности. Уилсон посмотрел на пластмассовую чашку с ледяной водой, стоящую на подносе на полу.

– Старайтесь больше пить, – посоветовал он. – Помогает от сухости в горле.

Фрэнк тупо посмотрел на него, находя какое-то извращенное удовольствие в отказе повиноваться. Все это время его держали на удвоенной дозе ларгактила.

Прошло несколько дней. Еду приносили на подносе, а если Фрэнку хотелось в туалет, приходилось стучать в дверь и дожидаться ответа. Доставлявшие еду санитары следили, чтобы он принимал таблетки. Но как уже было с меньшей дозой, Фрэнк обнаружил, что между окончанием действия одной порции и началом действия другой есть короткий промежуток времени, когда сознание остается ясным – слишком ясным: перед его мысленным взором начинали мелькать полные невыносимого ужаса картины. Но было безопаснее и разумнее располагать трезвым рассудком хотя бы в течение недолгого времени. Наряду с молчанием это было единственным доступным ему оружием, и он намеревался пользоваться им так долго, как сможет.

Тем вечером еду принес Бен. Фрэнк лежал на полу мягкой камеры, пристроив голову на выданную ему подушку, и дремал. Дверь открылась с металлическим скрипом, и вошел Бен, держа поднос на одной руке. Он смотрел на пациента несколько иначе, чем раньше, – острый, расчетливый взгляд. Но улыбка осталась такой же радушной.

– Открываем глазки, Фрэнк, встаем. Время ужинать.

Фрэнк сел. Он хотел спросить, сколько времени, но не стал – это означало бы, что он заговорил. Бен – участник заговора, иначе никак, ведь это он привел сюда Дэвида. Часы у Фрэнка отобрали, окон в камере не было, и определить время суток, не считая приемов пищи, можно было лишь благодаря тому обстоятельству, что ночью скрытый за железной решеткой светильник немного приглушали. Ужин в больнице подавали около шести вечера.

– Еще одна холодная ночь, но здесь хотя бы тепло, – сказал Бен, ставя поднос на пол. Пластмассовый поднос, пластмассовые тарелки и приборы, кусок сероватой рыбы в окружении водянистых овощей, блюдце светло-желтого желе и еще – в пластмассовом судочке, рядом с чашкой воды, – таблетки.