Он поднялся и вышел из камеры.

Вечером Гесслер сообщил ему свежие новости. Обмен радиосообщениями в районе Сассекса наводил на мысль об активных переговорах членов Сопротивления в том районе.

– У меня подключены серьезные ресурсы на острове Уайт. Все они ранее были переданы в мое распоряжение. Гейдрихом.

Его худощавую грудь распирало от гордости, и Гюнтер понял, что, если дойдет до конфликта между СС и армией, Гесслер будет до конца сражаться на стороне СС, как и он сам.

– Мы их возьмем, – продолжил Гесслер. – Накроем всех. – Потом он нахмурился. – Кстати, Шпеер произнес в Берлине речь о необходимости замедлить набор иностранных рабочих для военной промышленности. И предложил нанимать женщин – да, женщин! – чтобы снизить потребность в рабочих из Франции и других стран по мирному договору сорокового года.

– Хочет посеять там недовольство.

Гесслер покачал головой:

– Если бы только это. Он ослабляет наши позиции перед заключением мира с тем, что осталось от России. Он и Геббельс. Геббельс осознал еврейскую угрозу, а вот русскую – нет. Ну ладно, мы с этим разберемся. – Штандартенфюрер бросил взгляд на Гюнтера. – Не думаю, что в течение ближайших часов будут новости, касающиеся нашей операции. А затем события, вероятно, начнут развиваться очень быстро. Ступайте к себе на квартиру и ждите вестей. Постарайтесь поспать, – добавил он. – У вас усталый вид.

Добравшись до дома через туман, Гюнтер сел и стал смотреть Би-би-си. Диктор уважительно, в траурной манере говорил о понесенной Германией утрате. Хотя было поздно и шел снег, в Берлине у рейхсканцелярии выстроились поистине огромные очереди. За новостями шел льстивый сюжет о жизни Геббельса. Гюнтер выключил телевизор и задумался о последствиях, которые смерть Гитлера могла вызвать в Британии. При Геббельсе англичане будут надеяться на стабильность режима и наверняка на соглашение с Россией. Как всегда, рассчитывают на легкую жизнь, с горечью отметил он. Британцам несвойственно понимание расы, они знают только национальную и имперскую гордость. Это половина пути к расовой гордости, но им не суждено пройти его целиком. Разве что со временем, если премьером станет Мосли. Гюнтер подумал о гражданской войне в Германии: армия против СС. Даже если СС победит, страна будет страшно ослаблена. И это после всего, чего они достигли.

Накануне он получил рождественскую открытку от сына, с изображением праздничной елки в Севастополе. Михаэль писал, что матери и отчиму пришлось отдать под арест служанку-украинку за кражу серебряных ложек, некогда принадлежавших матери Гюнтера. Ее должны повесить. Михаэлю было жалко ее, но мать сказала, что так надо.

Гюнтер подумал о Гансе, брате-близнеце. Ему вспомнилось первое Рождество, когда брат приехал на побывку с русского фронта. Вспомнилось, как он говорил с суровой убежденностью, что война в России – это кульминация борьбы между низшей и высшей расами. Восточная Европа с ее расовой мешаниной – вертеп, отхожее место, которое Германии предстоит вычистить. Расы не могут смешиваться, не должны. Ганс рассказывал, что видел тысячи русских пленных, захваченных после больших маневров охвата в 1941 году. Их сгоняли в гигантские степные лагеря с колючей проволокой и вооруженной охраной – и оставляли умирать от голода и жажды. Ганс видел, как пленные рыли ямы в земле, пытаясь укрыться от дождя и холода. «От этих лагерей воняло за многие мили, – говорил Ганс. – Эти люди попросту вернулись в животное состояние».

И тем не менее, подумал Гюнтер, русские до сих пор сражаются.