У них был хороший дом. Большой, добротный, «полная чаша», как обычно говорят. И батраки ели с ними за одним столом. Я надеюсь, у этой семьи все-таки все будет хорошо. Ведь звезды — это не императорские законы. Это только возможности бед и радостей, о которых нас предупреждают. Даже боги с движением звезд ничего не могут поделать, и все же небесные огни любезно оставляют нам лазейку. Они милосерднее, чем боги.

До следующей деревни — точнее, большого села — где была ярмарка, меня подвезли на подводе. Я валялся на мешках, смотрел в жаркое синее небо и ни о чем не думал. Может быть, самую каплю — о зеленоглазой девчонке-шаманке. Интересно, как случилось, что она, наполовину гуль, обладает разумом?… Или цвет ее кожи все-таки объясняется не столь экзотическим родством, а другими причинами? Увидимся ли мы еще когда-нибудь?

2. Записки Аристократа

Когда я вышел из кустов обратно на полянку, шаманка только что проснулась. Она еще делала вид, что спит, пытаясь прочувствовать, нет ли в окружающем мире чего-то недоброго, но слабо трепетнувшие ресницы, рука, словно бы невзначай сместившаяся по земле так, чтобы в случае необходимости на нее можно было бы сподручней опереться, вскакивая, — все это сказало мне, что она бодрствует.

— Доброе утро, — сказал я. — Прекрасная леди.

Она открыла глаза не сразу. Какое-то время еще лежала, притворяясь спящей, потом поняла, что это бесполезно: я стоял над ней, не двигаясь, и ждал, когда она кончит ломать комедию.

Наконец шаманка, без предварительного сонного шевеления, быстро оперлась на почти готовую к тому руку и одним ловким движением, словно танцовщица, выполняющая фигуру диковинного танца, поднялась с земли. Из-под прядей упавших на лоб черных волос на меня взглянули темно-зеленые, словно лесное озеро перед закатом, глаза. Совсем не гульи. У гулей глаза красные, маленькие, налитые злобой. Эти были человеческие, в них — вот удивительно! — читалось равнодушие. Девушке словно наплевать было на мужчину, стоящего рядом с ней. А ведь я мог сделать с ней все, что угодно.

— Утро, — сказала она без всякого выражения. Потом спросила: — Где мы?

— Недалеко от Адвента, сам точно не знаю, — ответил я несколько легкомысленно. — Во всяком случае, войско Хендриксона тоже далеко.

— Это вы меня спасли?

— А что если и я? Не хочешь ли ты отблагодарить меня, красавица?… Впрочем, ты ведь, кажется, ведьма, и способна отблагодарить только каким-нибудь отравленным зельем.

Девушка отпрыгнула назад — так, чтобы стоять на достаточном удалении от меня. Прыгнула легко, несмотря на то, что долго просидела в подземелье, и тело ее наверняка должно было утратить сноровку. Но в густых зарослях папоротника в половину ее роста, что начинались у нее за спиной, не скрылась: она уже заметила бубен, прицепленный к моему поясу.

Девушка не могла уйти, потому что не могла бросить бубен. Шаману бросить бубен — хуже, чем воину бросить меч. Для некоторых из них это в прямом смысле слова означает расстаться с жизнью. А я пока его отдавать не собирался. Она это осознала. «Сейчас зыркнет с ненавистью», — подумал я. Но нет, во взгляде спасенной по-прежнему ничего кроме равнодушия не было.

— Как тебя зовут, милая девушка? — спросил я.