Была ли она наверху, когда он обнаружил Зеччино? Ему так хотелось побыстрее покинуть тот дом, что он не стал подниматься на чердак, чтобы посмотреть, есть ли там кто‑то еще. Тот факт, что Зеччино спустился вниз по лестнице, не означал, что парень собирался выходить; с тем же успехом он мог просто услышать шум, произведенный его, Брунетти, приходом, и отправиться проверить, что случилось. А девушка при этом осталась на чердаке.

Хорошо хоть Пучетти удалось выяснить, как имя той, второй девушки: Анна Мария Рати, живет с родителями и братом в Кастелло и учится на архитектурном факультете университета.

Часы уже пробили четыре. Комиссар в сотый раз тяжко вздохнул и решил еще раз сходить в тот дом сегодня утром – попытаться поговорить с Зеччино. Вскоре после этого он погрузился в спокойный сон и проснулся, когда Паола уже ушла в университет, а дети – на учебу.

Одевшись, он позвонил в квестуру, предупредил, что задержится, и вернулся в спальню за пистолетом. Влез на стул и увидел на верхней полке шкафа сундучок, который его отец в конце войны привез из России. Замок висел на месте, но он понятия не имел, куда подевался ключ. Он снял сундучок с полки, поставил на кровать. Сверху на крышке обнаружился прикрепленный листок бумаги, рукой Кьяры на нем было выведено:

Папа, предполагается, что Раффи и я не знаем, что ключ спрятан за картиной в мамином кабинете. Целую.

Брунетти нашел ключ, подумал, стоит ли отвечать на записку дочери, и решил: нет, лучше не поощрять ее легкомыслия. Он зарядил пистолет, пристроил его в кобуру, поставил сундучок обратно в шкаф и вышел из дома.

Калле была как обычно безлюдна, и дом стоял тихий и заброшенный. Комиссар уже привычно проделал манипуляции с замком и вошел в дом, на этот раз оставив дверь открытой. Он не пытался скрывать свое присутствие и, остановившись у лестницы, крикнул:

– Зеччино, это полиция! Я поднимаюсь!

Он подождал минуту: сверху не донеслось ни звука. Жалея о том, что забыл взять фонарь, и радуясь, что хоть какой‑то свет проникает через открытую дверь у него за спиной, он поднялся на первый этаж. Тишина. Он поднялся на второй этаж, на третий и остановился на лестничной площадке. Открыл ставни обоих окон, и этого света было достаточно, чтобы разглядеть лестницу на чердак.

Наверху Брунетти остановился. По обеим сторонам и в конце небольшого коридора он разглядел двери. Слева от него через сломанные ставни струился поток света. Снова выкрикнув имя Зеччино, он подождал и затем, странным образом успокоенный этой тишиной, вошел в первую дверь справа.

Комната была пуста – лишь несколько коробок с инструментами, козлы для пилки досок и измазанный известью рабочий комбинезон. За дверью напротив – тоже пусто. Оставалась лишь дверь в конце коридора.

За ней, как он и страшился, Брунетти обнаружил Зеччино и девушку. В лучах света, проникавших через грязную застекленную крышу, он впервые увидел ее – она лежала на Зеччино.

Должно быть, сначала убили его – он рухнул под градом ударов, а она продолжала безуспешно сопротивляться, пока в конце концов не упала на него.

– Бедные дети, – тихо произнес Брунетти и еле удержался, чтобы не перекреститься. Полураздетые тела выглядели такими беззащитными и маленькими – смерть будто укорачивает людей, темная лужа крови засохла под их головами.

Он видел затылок Зеччино и лицо девушки, или, точнее, то, что осталось от лица. Череп Зеччино был во вмятинах, а у нее не было носа, который снесли ударом такой силы, что от носа остался лишь осколок хряща, прилипший к левой щеке.

Брунетти отвернулся и осмотрел комнату. У одной из стен были навалены замызганные матрацы. Рядом лежала одежда, которую они в спешке сбросили, чтобы сделать то, ради чего пришли сюда. Он заметил окровавленный шприц, и в памяти всплыло стихотворение, однажды прочитанное ему Паолой: поэт пытается обольстить женщину, уверяя ее, что их кровь смешивается в блохе, которая кусает их обоих.