Хорстен пропустил ее вперед, вошел сам, тщательно закрыл двери изнутри и с интересом обвел взглядом погруженный в полумрак огромный вестибюль.

– Прямо как Большой центральный вокзал! – восхищенно заметил он.

– А что это?

– Понятия не имею. Просто идиоматическое выражение, сохранившееся с давних времен. Обычно применяется в качестве сравнительного эпитета при характеристике впечатляющего по размерам интерьера.

– Понятно. Куда дальше пойдем?

– Не знаю. Может, побродим по этажам, пока не встретим кого‑нибудь?

– Гениально! А если нас подстрелят?

– Ну что ты! Кому придет в голову стрелять в маленькую девочку?

– Любому, кто сообразит, что маленькие девочки не шляются ночью по закрытым учреждениям госбезопасности!

Справа и слева от них вели наверх покрытые ковровой дорожкой широкие ступени, а прямо по центру возвышалась лифтовая шахта с дюжиной кабинок.

– Подумать только, настоящий лифт! – покачал головой ученый. – Тебе не кажется, дорогая, что эти фьорентийцы в своей приверженности к моде давно ушедших веков несколько перегибают палку?

– Поднимаемся по лестнице, – оборвала его Элен. – Не хватало нам только в лифте застрять!

Она ухватилась за поясной ремень Хорстена, легко подпрыгнула и примостилась у него на плече, чтобы самой не карабкаться по ступенькам. Поднявшись на второй этаж, они очутились на просторной лестничной площадке, от которой начинался кажущийся бесконечным длинный, пустынный коридор.

– Куда дальше? – спросила Элен. – Продолжим подъем или как? Черт его знает, где тут занимаются энгелистами? Похоже, по ночам здесь работать не привыкли, да и…

– Стоять на месте! – прозвучал у них за спиной чей‑то громкий, властный голос.

Дорн Хорстен обернулся и шагнул вперед, одновременно демонстрируя свою фирменную добродушную улыбку.

– Ах, вот вы где, – облегченно прогудел он. – Наконец‑то! Я так и знал, что мы непременно кого‑нибудь встретим.

Незнакомец находился футах в тридцати от них. Это был крупный, кряжистый мужчина в шитом золотом мундире старшего офицера. Он стоял в боевой стойке, слегка пригнувшись и расставив ноги, и держал в правой руке тяжелый армейский скремблер. Его грубое, искаженное звериной злобой лицо покрывали многочисленные шрамы – следы дуэлей и уличных стычек, а может быть, и настоящих сражений.

– Кто вы такие? – рявкнул он.

Хорстен успокаивающе похлопал по бедру сидящую у него на плечах малышку Элен и недоуменно развел руками.

– Позвольте прежде узнать, с кем имею честь, уважаемый синьор? – учтиво осведомился он, вновь пуская в ход все свое обаяние.

Фьорентиец на миг смутился, но он был старым служакой и слишком опытным бойцом, чтобы попасться на такой очевидный прием. Оружие в его руке не сдвинулось ни на дюйм в сторону и было по‑прежнему нацелено на подозрительных гостей.

– Я полковник Фантонетти, – сказал он. – А теперь живо отвечайте: кто вы такие и что вам понадобилось на втором этаже закрытого и опечатанного на ночь учреждения?

– Пусти меня вниз, папуля! – заплакала Элен. – Это плохой дяденька. Я его боюсь!

Хорстен повернул голову и что‑то сказал ей, не обращая внимания на скремблер полковника. Потом осторожно снял девочку с плеча и поставил на пол, отобрав у нее Гертруду и кукольную аптечку и сунув их себе под мышку. Погладив Элен по головке, он вновь обратился к Фантонетти.

– Мой визит сюда, синьор, объясняется тем, что мне срочно потребовались сведения об энгелистах, – произнес он самым обыденным тоном, как будто речь шла о невинных пустяках.