-  У-у, вражина! Как это ты исхитрился? Я думал: все, конец тебе, - а ты, ну, чисто чудо-юдо кит морской! Видали? - обернулся он к дружинникам. - Один всех злыдней вырезал!

    -  Одного и я достал, - ревниво буркнул Острожек.

    -  Молодец, - кивнул Савва, - полгривны обещал - будет.

    -  Вот и погуляем.

    Невзор сунул руку за пазуху, вытащил что-то и протянул кормщику.

    -  Ты гадал, кто тебя подстерег. Вот, гляди, - на ладони лежали, спутавшись цепочками, золотые и серебряные нательные крестики. Невзор криво усмехнулся: - На печенега совсем не похоже, да? И орали они по-ромейски.

    Савва поковырялся пальцем в кучке крестов, покачал головой.

    -  Дознались, все-таки, - почти прошептал он. - Ну, ничего. Теперь-то мы дома, считай. Ты бы одежу снял да обсушиться повесил. И шапку. Что она у тебя, гвоздем прибита? Продует на ветру.

    Невзор помрачнел.

    -  Так высохнет.

    * * *

    Город открылся внезапно. Лесистые берега мешали разглядеть, что там, за поворотом реки, но когда ветер и течение вынесли ладью на стремнину, впереди открылась панорама Киева. На холмах, за насыпными валами, за мощными стенами из вековых дубов, толпились двух-, а то и трехэтажные дома, возвышались терема над воротами. Приземистые каменные башни охраняли распахнутые ворота, в которые вливались видимые даже отсюда телеги, повозки, конный и пеший люд: окрестные села везли на многочисленные рынки зерно, муку, кур, гусей, мясные туши. Гнали целые стада коров, телят, овец; везли корзинами, возами свежую рыбу, битую дичь, лесные ягоды, мед.

    Днепр подходил к стенам почти вплотную, огибал город и уходил дальше, к верховьям, чтобы разделиться на несколько рек, разрезать дремучие леса и поля множеством речушек и ручьев, опутавших своими протоками бескрайние южнорусские земли. Пригородные селения тонули в садах; ветряки, подгоняемые свежим ветром, дробили, мололи рожь, гречку. По водной глади сновали ялики, долбленые лодки; белые паруса кочей, ушкуек и ладей казались севшими на воду чайками. Лето в верховьях Днепра выдалось дождливое, броды не пройти ни пешему, ни конному, и на переправе с левого берега толпились телеги, ожидая своей очереди доставить товары в стольный град.

    Левыми бортами разминулись с встречной ладьей с головой русалки на носу. Судно шло на веслах, против ветра, умелый кормчий выбрал сильное течение под берегом и теперь огибал знакомые мели и торчащие из воды коряжины. Проходя мимо, поднял руку, приветствуя. Савва махнул в ответ.

    -  Дошли, слава тебе, господи, - перекрестился он.

    Середин покосился на кормчего.

    -  Слышал я, здешний князь за веру Христову народец гоняет.

    -  Теперь полегче стало, - пожал плечами тот, - а раньше - да, было дело. Как на княжение сел, лютовал здорово. Попов, что греческих, что римских, разогнал. Капище новое построил, все боги там были. Почитай, со всех земель собрали, но во главе - Перун. Голова серебряная, усы вызолочены. Как поход - так жертвы приносили. После победы тоже, само собой, благодарили, значит. Сейчас, вроде, поуспокоился князь. Да и то сказать: купцы, ратники, что в Царьграде пожили, через одного Христа приняли. Всех гнать - с кем останешься?

    Парус заполоскал, и команда споро спустила полотнище, взялась за весла. Савва пригляделся, приставив ладонь козырьком к глазам, высмотрел свободную пристань и налег на рулевое весло, поворачивая ладью. На берегу, узнав ладью, засуетились: сорвался и погнал к воротам конный дружинник, один из тех, что слонялись по пристани в ожидании заморских купцов - товар проверять.