— ЦРУ отказалось от сотрудничества, — вспоминала она. — Они ответили мне: пока вы не докажете, что он родился в Европе, мы вам ничем не можем помочь.

Тогда Фишер предложила Беверли и Бурдену сдать кровь на анализ ДНК. Оба отказались наотрез, а Беверли еще и сказала: «Как вы смеете сомневаться в моем сыне?» Однако в середине февраля, через четыре месяца после появления Бурдена в США, Фишер получила наконец судебное предписание, обязывавшее все семейство сотрудничать с властями в расследовании.

— Я пришла к ней домой взять анализ крови, — рассказывала Фишер, — а Беверли улеглась на пол и заявила, что не сдвинется с места. «Еще как сдвинетесь», — сказала я ей.

Бурден сохранил благодарность к своей названой матери.

— Она защищала меня, — говорил он. — Она пыталась их остановить.

Помимо анализа крови на ДНК Фишер взяла у Бурдена отпечатки пальцев и послала их в Госдепартамент, чтобы их сверили с базой данных Интерпола.

Кэри, напуганная психической неуравновешенностью самозваного брата в связи с его попыткой изуродовать себе лицо, побоялась оставлять его в трейлере, и Бурден переселился к Беверли.

К этому времени он уже несколько иначе относился к этой семье: ему не давали покоя кое-какие странные детали: например, почему в аэропорту Беверли держалась в стороне и не спешила обнять вернувшегося сына? Почему Джейсон прятался от него полтора месяца и заехал всего один раз?

Бурден рассказывал, что, в отличие от Кэри и Брайана, которые искренне хотели признать его Николасом и закрывали глаза на очевидные противоречия, Беверли обращалась с ним не как с сыном, а, по его словам, скорее как с «привидением». Однажды, когда Бурден жил у «матери», Беверли напилась и стала кричать:

— Бог послал тебя мне в наказание! Кто ты такой? Я тебя не знаю! Зачем ты это делаешь?!

Беверли потом напрочь забыла этот эпизод, а когда ей его пересказали и спросили, что это могло значить, она ответила:

— Наверное, он вывел меня из себя.

Так или иначе, круг смыкался. У властей накапливалось все больше улик против самозванца. Наконец 5 марта 1998 года Беверли позвонила Паркеру и признала, что он был прав: это не ее сын.

На следующее утро Паркер повез Бурдена в кафе побеседовать. После того как они поели, Паркер спросил «Николаса», зачем он огорчает свою «мать». Бурден, который совершенно вымотался за эти пять месяцев непрерывного обмана, взорвался:

— Она мне вовсе не мать, и вам это прекрасно известно!

— Может, скажете мне, кто вы такой?

— Я Фредерик Бурден, и меня разыскивает Интерпол.

Выждав некоторое время, Паркер вышел якобы в туалет, позвонил по сотовому телефону Нэнси Фишер и передал ей эту информацию. Так совпало, что она буквально за минуту до этого получила те же сведения от Интерпола.

— Мы уже выписываем ордер, — предупредила она Паркера. — Проследи, чтобы он не сбежал.

Паркер вернулся к столику и продолжил разговор. Бурден пустился рассказывать о своей бродячей жизни, о том, как он исходил всю Европу вдоль и поперек, и в какой-то момент Паркер почувствовал даже неловкость за то, что собирается выдать этого человека властям.

Но Бурден, который относится к Паркеру (как почти ко всем людям) с презрением, передает детали этого разговора по-своему и отрицает, будто Паркер раскрыл дело, — он, мол, только прикидывается таким проницательным. Похоже, с точки зрения Бурдена, этот частный сыщик влез ему в душу и лишил его самой звездной роли.

Они беседовали около часа, после чего Паркер отвез Бурдена к дому Беверли.