|
— Будьте, как я, Григорий Михайлыч, помните только хорошее; а главное, дайте мне теперь слово... честное слово... — Какое? — Не избегать меня... не огорчать меня понапрасну... Вы обещаетесь? скажите! — Да. — И всякие дурные мысли из головы выкинете? — Да... но понять вас я все—таки отказываюсь. — Это и не нужно... а впрочем, погодите, вы меня поймете. Но вы обещаетесь? — Я уже сказал: да. — Ну спасибо. Смотрите же, я привыкла вам верить. Я буду ждать вас сегодня, завтра, я из дому не буду выходить . А теперь я должна вас оставить. Герцогиня идет по аллее... Она увидала меня, и я не могу не подойти к ней... До свиданья... Дайте же мне вашу руку, vite,vite. До свидания. И, крепко стиснувши руку Литвинова, Ирина направилась к особе средних лет и басовитой наружности, тяжело выступавшей по песчаной дорожке в сопровождении двух других дам и ливрейного, чрезвычайно благообразного лакея. — Eh bonjour, chere madame,— проговорила особа, между тем как Ирина почтительно приседала перед нею.— Comment alles—vous aujourd'hui? Venez un peu avec moi. — Vorte Altesse a trop de bonte,— послышался вкрадчивый голос Ирины. ХIV Литвинов дал удалиться герцогине со всей ее свитой и тоже вышел на аллею. Он не мог отдать себе ясного отчета в том, что он ощущал: и стыдно ему было, и даже страшно, и самолюбие его было польщено... Нежданное объяснение с Ириной застигло его врасплох; ее горячие, быстрые слова пронеслись над ним, как грозовой ливень. „Чудаки эти светские женщины,— думал он,— никакой в них нет последовательности... И как извращает их среда, где они живут и безобразие которой они сами чувствуют!..“ Собственно, он совсем не то думал, а только машинально повторял эти избитые фразы, как бы желая тем самым отделаться от других, более жутких дум. Он понимал, что серьезно размышлять ему теперь не следовало, что ему, вероятно, пришлось бы обвинить себя, и он шел замедленными шагами, чуть не усиленно обращая внимание на все, что попадалось ему навстречу... Он вдруг очутился перед скамейкой, увидал возле нее чьи—то ноги, повел вверх по ним глазами... Ноги эти принадлежали человеку, сидевшему на скамейке и читавшему газету; человек этот оказался Потугиным. Литвинов издал легкое восклицание. Потугин положил газету на колени и внимательно, без улыбки посмотрел на Литвинова, и Литвинов посмотрел на Потугина тоже внимательно и тоже без улыбки. |
