|
Такими, увы, являются большевики". Штирлиц достал из кармана листок бумаги, протянул его Мюллеру: - Ваша подпись? Не фальшивка? Тот снял свои декоративные очки (действительно, оправа была черепаховая, большая, очень дорогая, надел свои маленькие, в тоненьком золоте), внимательно прочитал документ, покачал головой, усмехнулся чему-то, удивленно посмотрел на Штирлица: - Ну и что? - Это начало, группенфюрер... Поскольку вы преемник идей Гитлера - во всяком случае на этом континенте, - призыв к переговорам с красными не очень-то украшает вашу биографию. - Наоборот. Очень украшает. Это свидетельствует о реализме и мобильности мышления молодого полицейского агента. Уже в двадцать первом году он, Мюллер, обладал умом политика, то есть человека, исповедующего прагматизм как альфу и омегу п о с т у п к а. Штирлиц кивнул: - Я продолжу? - Перекусить не хотите? - Чем будете угощать? - Черт его знает... Есть вареное мясо, пара зажаренных куропаток, вымочены в красном вине, пальчики оближете... Ну, сыр, понятно... - Текут слюнки, - Штирлиц вздохнул. - Может быть, следующий документ мы обсудим за столом? - О чем? В этом же роде? Тогда вы меня не завербуете, - Мюллер мягко улыбнулся. - Вы же профессионал, в вашем материале нет удручающей грязи, которая рождает чувство стыда за поступок. Стыда и страха... - Так я все же продолжу, - сказал Штирлиц. - Речь пойдет о деле Ратенау. Лицо Мюллера на мгновение собралось морщинами, резко изменившись; так, впрочем, было одно лишь мгновение; он откинулся на спинку удобного, т о п к о г о кресла и кивнул: - Любопытно, валяйте, слушаю... Члены могущественного "Стального шлема" - одного из предтеч гитлеровского национал-социализма, борцы за чистоту "германской истории и немецкого духа" - маршировали по улицам Германии, распевая свой гимн: "Кнальт аб ден Вальтер Ратенау, ди готтферфлюхте юденшау!"' _______________ ' "Разобьем лоб Вальтеру Ратенау, богом проклятому жиду!" В кабинете канцлера Вирта не было человека более ненавистного националистам, чем министр иностранных дел, возвратившийся из Рапалло с договором между разрушенной Германией и большевистской Россией, договором, который сразу же изменил баланс сил на европейском континенте, заставивший Париж и Лондон перейти от презрительного третирования поверженного Берлина к сдержанным переговорам с немцами; те ныне опирались на мощь русских; с такого рода фактором нельзя не считаться. Однако этот процесс, заметный политикам, прошел мимо обывателя; и члены "Стального шлема", и "национал-социалисты" Гитлера, Штрассера и Рэма собирали митинги, на которых неистовствовали истеричные ораторы: "Еврейский министр Ратенау предал немецкий народ русским большевикам! Смерть Ратенау!" Они словно бы не хотели знать (хотя их вожди знали), что именно Ратенау, силясь доказать свою н е м е ц к о с т ь, был одним из финансовых покровителей "Стального шлема", внес пять миллионов марок на создание "союза германских патриотов, хранителей святых традиций имперского духа"; они не хотели помнить, что он, Ратенау, промышленник и финансист, во время войны разработал вместе с Людендорфом план принудительной депортации семисот тысяч бельгийцев на германские военные заводы - "ковать оружие для победы великой армии кайзера"; они не желали оценить и тот факт, что социал-демократы находились к нему в оппозиции, как к "денежному тузу и эксплуататору"; они постоянно помнили, знали и слепо ненавидели в нем только то, что он был евреем, подписавшим договор с большевиками. |
