Дядя, которого, как говорят, он убил? – сразу мелькнуло в голове у Рейвен. За это?

Вопрос, видимо, отразился у нее в глазах, потому что Келл, который как раз в это время поднял голову, кивнул.

Рейвен в ужасе отвернулась.

– Я бы с удовольствием убил его, – услышала она. – Но не столько за это… Он повинен в ранней смерти моей матери после того, как сумел отобрать у нее обоих сыновей… И еще кое в чем… Так что родственной любви между нами не осталось.

– Значит, это он ударил вас в лицо? Когда вы были еще мальчиком?

Рейвен не сводила глаз со шрама на скуле – сейчас он казался ей огромным и угрожающим.

Келл кивнул.

– Он бил не только по лицу. Но с некоторых пор я начал сопротивляться. И даже давал сдачи.

Рейвен внимательно вслушивалась в эти слова. Ее несколько удивляла его откровенность. Она хотела бы знать, что за этим скрывается: желание завоевать ее симпатии или намерение скрыть – а то и оправдать – то страшное, в чем его обвиняет людская молва.

Интересно, сколько же еще секретов скрывается в бездонной глубине этих темных глаз?..

Она вернулась мыслями к его несчастной матери, чья судьба напоминала судьбу ее собственной родительницы, и спросила:

– И весь высший свет вы стали так презирать из за нее?.. Из за вашей матери? Из за отношения к ней?

Он долго не отвечал. Потом произнес:

– Это было главным. Все родственники моего отца никогда не считали ее, ирландку, полноценным человеком. И с ними я не хотел иметь ничего общего…

Ей показалось, что он добавит еще что то, но он замолчал.

– У нас в этом немало общего, – сказала она. – Ко многим аристократам я испытываю не больше симпатии, чем вы. Среди них полно жестоких, бездушных, мелочных. От них тоже в свое время страдала моя мать. Страдала и я. Но я не собираюсь терпеть ни их презрение, ни их снисхождение, не думайте! И с легкостью пошлю ко всем чертям тех, кто позволит себе по отношению ко мне подобные чувства.

Он поднял на нее мрачный взгляд.

– Звучит как тост, произнесенный в своей компании одним из членов лондонского бомонда, который только что на кого то обиделся за общим столом. Почему то не очень верится.

– Но это чистая правда, Келл!

– Тогда почему вы с таким упорством искали мужа среди самых высших представителей этой самой аристократии? В чем сами признались.

Рейвен несколько колебалась, прежде чем ответить со всей откровенностью.

– Больше всего, пожалуй, потому, – сказала она в конце концов, – что дала обещание матери перед ее смертью. Она, когда была молодая… она была отвергнута отцом и отправлена на острова Вест Индии до конца жизни. Однако она всегда жалела себя и меня… Хотя, видит Бог, я ее не просила об этом… Она сожалела, что мы исключены из жизни общества, к которому принадлежали по рождению. И она мечтала… как о чем то несбыточном… чтобы по крайней мере ее дочь обрела хоть какой нибудь титул и была признана равной в высшем обществе. Это стало у нее просто навязчивой идеей… Она заставила меня поклясться…

У нее перехватило горло, она замолчала. Потом добавила:

– Мое обещание помогло ей спокойно отойти в мир иной. Она так страдала при жизни… От одиночества, из за моего отчима… Из за бесплодной любви…

Келл довольно долго молчал, затем сказал так тихо, что она еле расслышала:

– Да, я понимаю такого рода клятвы, как ваша. Своей матери я поклялся заботиться о своем брате Шоне.

Упоминание о Шоне отрезвило Рейвен, и она пожалела о своей откровенности. Однако решила вернуться к тому, с чего, собственно, начала весь разговор с Келлом.

– Пожалуйста, – сказала она, – не будем растекаться по древу.