– Маманя, поехали, – снова встрял шофер.

    – Сейчас, – выговорила Анна Филипповна. И ответила чеченской матери: – Из Петербурга, Ленинграда.

    – Из Ленинграда? – переспросила та. – Красивый город. Я была, по путевке ездила. Дворцы смотрела. Этих, статуэток много. Мы с мужем хотели сыновей свозить, показать… – Она помолчала несколько мгновений, видимо соображая, как выразить мысль, внезапно пришедшую в голову, и заговорила снова: – Слушай, ты это место помни. Тут будет могила наших детей. Я, пока жива буду, ухаживать буду. Я умру – ты ухаживать будешь. Так?

    – Спасибо, – выговорила Анна Филипповна.

    – Ты дай мне адрес, я тебе напишу, ты тоже напишешь.

    Шофер вытащил из кармана огрызок карандаша, и Анна Филипповна на обратной стороне детской фотографии Костика наспех написала петербургский адрес.

    – Такой он был, – сказала чеченская женщина, перевернув фотографию. – У меня тоже…

    И она снова обхватила лицо руками. Лишь простонала:

    – Ты иди, иди… Тебе надо ехать. А я тут буду сидеть. Не бойся, я все сделаю для твоего сына.

    В самолете Анна Филипповна была снова наедине с фотографиями Костика. Вот он, совсем малютка, у дверей роддома. Она держит его, завернутого в одеяльце, и оттуда выглядывает лишь частичка лица. А рядом растерянно улыбаются ее родители. А вот ему десять месяцев. Он стоит, храбро держась за сиденье стула.

    Она подолгу рассматривала каждую из них и, улыбаясь, вспоминала все подробности, при которых были сделаны снимки. Вот ему двенадцать. И они вдвоем на лыжах. А вот – через неделю после того рокового вечера. Ему шестнадцать, и они снова на лыжах. Освещенные солнцем, стоят вдвоем у сосны, слегка опираясь на палки. Она специально захватила фотоаппарат и попросила проезжающего мимо незнакомого человека, чтобы он их снял.

    Тогда было счастье, а сейчас – расплата. Что тут скрывать: Бог видит все. Она, она одна все подстроила, и она виновата во всем. Только расплатился за ее счастье, за ее грех самый дорогой человек – Костик.

    Она виновата кругом. И в тот вечер, когда все решилось, и потом, когда ей нравилось видеть в нем взрослого мужчину. А бедный мальчик так старался соответствовать.

    – Анечка, мне предлагают работу в фирме, – сказал он. – Только говорят – надо перейти на вечерний.

    Сейчас, в самолете, эти его слова прозвучали словно рядом. И Костик, живой, красивый, любимый, тоже стоял рядом.

    Эти слова надо было услышать тогда! А она думала про свой фильм о Соловках. И что-то ответила ему весело. Она первый раз оставляла его одного надолго, и Костик торопился совершить мужской поступок.

    Не было бы ее греха, не было бы и армии.

    Это ее грех, это она – грешница, совратившая своего сына. И это ей должно было достаться возмездие, а не ему.

    – Костик, милый, за что? – шептала она, прижимая фотографии.

    И его изображение, его голос были реальнее, чем все, что она видела и слышала в эти два дня.

    По привычке, а точнее, уже по рефлексу, войдя в подъезд, она потянулась к почтовому ящику. Там что-то белело. И безумная, неожиданная мысль озарила ее на мгновение. Вдруг все, что случилось, – неправда.