Окружающие говорили, что мы стали похожи внешне. Имея в виду, конечно же, что я стал похож на Хазан.

Слухи и скандалы множились: она наживала себе все новых врагов в Институте, и ее враги неизбежно становились моими. Увы, хоть я и поплатился за связь с Хазан, до сих пор я имел весьма поверхностное представление о том, над чем она работает. Пока в один прекрасный день она не объявила, что все готово.

Свое изобретение она назвала – с присущим ей зловещим чувством юмора – саваном. Оно объединило в себе множество технологий. По сути, то была нейросеть, тончайшая кисея или паутина связей – вуаль из нейронов. Полотно разума, а также оптических, слуховых, обонятельных и соматорецепторов, такое легкое и воздушное, что его можно было не столько наложить на объект, сколько вплести в него. По его поверхности сновали микроскопические членистоногие боты-плотники, втискивающиеся своими ножками в пикометровые зазоры. Когда свет падал на саван под определенным углом, тот едва заметно мерцал – казалось, это обман зрения, внезапный причудливый отблеск солнечных лучей, жидкие блики на потолке комнаты, знойное марево над дорогой.

В остальном он был невидим. Незрим, необнаружим, настроен «пробуждаться» после внедрения в симультанность и «засыпать» через заданное время. В этом была вся фишка: по закону Кайзера его обитатель переносился из настоящего в прошлое, а потом, согласно законам (безотказным и столь же малоизученным, как квантовая запутанность), возвращался. Инертный, практически необнаружимый, незаметно вплетенный в поверхность объекта, саван позволял преодолеть барьер и перенести сознание в прошлое, а затем, в теории, вернуть.

С формальной точки зрения это было еще и противозаконно. Однако Хазан все продумала: благодаря моей репутации (изрядно, но пока не до конца подмоченной) и связям она получила доступ к симультанности. Так я оказался в кабине управления – вместе с горсткой отобранных ею лаборантов, – и, пока ее тело спало за стеклянными стенами камеры жизнеобеспечения, мы забросили сеть ее сознания в то место, координаты которого она предварительно задала сама.

Сидя в рубке парусной яхты, некогда служившей Хазан домом, и ощущая жжение кальвадоса на языке, я листаю ее записи и открываю их на том дне:

ЗАПИСЬ 247

Пишу быстро, пока еще все помню. Воспоминание уже начинает таять по краям, появляются пробелы и дыры.

Я в поле. Дезориентирована. Саван пытается установить, где верх и где низ, на это нужно время. Слышу польскую речь. Ощущение такое, что я подвешена вниз головой. Потом картинка выравнивается. Успех: я вплетена в поверхность правого крыла польского биплана. Оптические сенсоры расположены по переднему краю. Утро выдалось прохладное. Вижу за штурвалом Витольда Урбановича – надо же, с первой попытки попала в цель! Вижу его ученика и покачивающиеся крылья биплана: Витольд проводит учебный полет и имитирует погоню. А еще я чувствую перегрузку на вираже, когда самолет – то есть я, та часть меня, что содержится в саване, – поворачивает в воздухе. Отмечу, самолет – хлипкая реликвия времен Первой мировой, которая даже для своего века давно осталась в прошлом.

Тут в корпус попадает первая пуля. Чувствую резкий, не поддающийся описанию запах. Пожалуй, он отдаленно напоминает запах масла для клавиш древнейшей из вещей – пишущей машинки, – который я ощущала всего раз в жизни. И вот ощущаю вновь, причем без всякой связи с происходящим. Стало быть, повреждены обонятельные рецепторы.

Мы на земле. Опять звучит польская речь, но этот случай описан в книгах, потому я знаю, о чем говорят.

Товарищ Витольда:

– Витольд, ты цел? Тебя не задели?

Урбанович:

– Что за чертовщина творится?

Товарищ:

– Сходи в церковь и поставь свечку.