Когда мы с Хазан познакомились, ученые уже вовсю переселяли мышиные сознания в тельца мышей-роботов с искусственными нейронными сетями, а потом возвращали их в исходные тела, и они забывали свою роботизированную жизнь, как дурной сон. За пять лет до нашей встречи был проведен первый задокументированный успешный опыт по трансмиграции человеческого сознания в искусственную нейронную сеть и обратно. Системы жизнеобеспечения, необходимые для поддержания витальных функций исходного организма на период отсутствия сознания, были давно уже доведены до совершенства группами безвестных лаборантов и их научных руководителей, чьи имена благополучно канули в Лету. Ноль славы, минимум признания.

А потом появилась Хазан – гений, не знающий преград. И все это попало в ее распоряжение: коннектом, закон Кайзера, проходы в симультанность, куда прежде не ступала нога человека, искусственные нейронные сети и целая система современных лабораторий на берегу Босфора, принадлежавшая Институту Стамбульского Протектората. Под завязку накачанный правительственными грантами и деньгами богатеньких частных инвесторов, мечтающих спасти свои души или заодно еще немного заработать, Институт висел на ветке спелым яблочком и ждал, когда Хазан его сорвет.

Помню ее первые слова в мой адрес:

– А ну катись из моей лаборатории, шпион вонючий!

Я стоял в дверях, держа в руке чашку с горячим кофе. Нажал по рассеянности не ту кнопку в лифте и вышел этажом ниже. Все коридоры Института выглядят практически одинаково, вот я и завернул в лабораторию Хазан, приняв ее за свою. Каково же было мое удивление, когда вместо привычного оборудования и своего рабочего стола я увидел тощую женщину с всклокоченными волосами, сгорбившуюся над антикварным оптическим микроскопом – из тех блестящих латунных штук, какие обычно пылятся в институтском музее, а не используются в лабораториях. Оптический микроскоп смотрелся чужеродно среди куда более мощных машин неизвестного мне назначения, чьи керамические, металлические и пластиковые корпусы занимали остальное пространство.

Тощая грубиянка раздраженно фыркнула и обратила к дверям свое загорелое лицо. То была Хазан: жилистая, щуплая, с задубевшей от солнца и непогоды кожей (она жила на яхте), с обветренными щеками и губами. Стриглась она, очевидно, так: собирала все свои медные, выгоревшие на солнце кудряшки в пучок, поднимала повыше и оттяпывала к чертям собачьим первыми попавшимися ножницами, после чего подбривала машинкой виски и затылок (позже я выяснил, что именно так все и происходило). Радужка ее глаз была настолько темной, что при обычном освещении невозможно было разглядеть зрачки. Сами глаза были широко расставлены; нос, пожалуй, крупноват. Оставлю поэтам словечки вроде «красивая»: лично я не вижу никакого прока от красоты, меня куда больше привлекает сложность – например, тонкое ветвление аксона, отростки которого пробираются сквозь лес себе подобных. У Хазан было необыкновенное лицо, превратившееся в маску под действием стихий: лицо человека, старающегося проводить как можно больше времени под открытым небом и как можно меньше – в обществе других людей. Оно идеально ей подходило.

Хазан махнула рукой:

– А, обозналась! Приняла за того гаденыша, которого подослали за мной шпионить. В любом случае здесь вам делать нечего.

– Да. Похоже, я ошибся этажом. Со мной такое бывает после двадцатичасовой…

– У вас там кофе?

– Он самый.