Регина подошла поближе, чтобы лучше слышать. Пришло сообщение от Илькай: «Регина, где ты?»

– Часть мощей этих святых, вывезенных из Константинополя во время Четвертого крестового похода в тысяча двести четвертом году, была в две тысячи четвертом возвращена папой Иоанном Павлом Вторым. Сегодня собор представляет собой музей…

Теперь Регина видела экскурсовода, стоящего в полукруге лиц – бледных, с покрасневшими от холода носами и синими губами. Большинство скучало и тихо переговаривалось, не обращая внимания на рассказ экскурсовода. Зачем они вообще сюда пришли, если им неинтересно?

«Я там, где мы познакомились, – ответила Регина. – По-прежнему не высовываюсь и жду тебя».

Экскурсовод был в теплом пальто и шапке. Он заметил подошедшую Регину и поднял глаза.

– …однако паломники по-прежнему его посещают.

Это был тот самый молодой официант из кафе, плюнувший им вслед. Он узнал Регину и саркастически улыбнулся.

– Они возвращаются каждый год…

И вновь сообщение от Илькай: «УХОДИ ОТТУДА!»

Экскурсовод воздел руки к небу.

– И будут возвращаться, пока мы их не остановим.

Все поглотил огонь.

Трирема сорвалась с якоря и начала медленно разворачиваться вправо. Весла взбивали серо-голубую воду. Регина сидела на палубе, солнце жгло ее обнаженную шею. Руки были связаны за спиной. На досках темнели капли крови, брызнувшей из раны на ее щеке, полученной в последнем бою.

На борту царил хаос, и многие солдаты побросали щиты, но она почему-то продолжала сражаться, пока один из афинских гоплитов не ударил ее плашмя мечом по голове. Тогда она рухнула, оглушенная, и не смогла подняться на ноги. Враги выбили из ее руки меч, прижали ее к земле и наконец скрутили запястья кожаным ремнем.

Кровь все еще стучала в голове после удара, да и давали о себе знать сотни других ссадин, порезов и синяков. Вдали исчезал узкий берег Сфактерии, за который они бились так отчаянно и так дорого заплатили: границы симуляции таяли, распадались в перламутровые клочья. Вскоре осталась только трирема да призрачный плеск весел, рассекающих несуществующие волны.

Подошел афинский гоплит, протянул ей воду. Регина не взяла: чувства и ощущения уже покидали ее. Она все равно не почувствует ни вкуса, ни прохлады воды. Рана тоже перестала болеть и исчезла. Кровь еще темнела на палубе, и солнце еще окрашивало доски в теплый цвет, но самого тепла не было.

– Думаешь, они в самом деле могли так сражаться – даже когда стало ясно, что все пропало? – Афинянин перерезал ее путы маленьким бронзовым ножом.

Регина легла на палубу. Еще секунду назад она чувствовала изнеможение и жар. Теперь – ничего, лишь едва ощущались под спиной твердые доски. Она закинула руки за голову и уставилась в сизую муть, заменившую небо.

– Да, – сказала она. – Многие сдались бы. Но всегда находятся те, кто сражается вопреки доводам разума, не думая о последствиях. Они бьются до последнего, даже когда это бессмысленно и невозможно. Они руководствуются лишь ненавистью, страхом и яростью. В прошлом году я забыла написать об этом в своем отчете. Об упрямстве, о том, что выходит за рамки стратегии.

Астрид, игравшая афинянина, а теперь вновь превращавшаяся в Астрид, немного помолчала, стянула шлем и бросила его на палубу. Тот упал без стука и исчез. Она со вздохом села.

– Ты права, наверное. Но я так устала заниматься этим каждый божий день! Хотелось бы знать, что они ищут. Где ключ к разгадке? Очередной год прошел, а конца по-прежнему не видно. Таймшер у тебя опять в Стамбуле? Неужели готова туда вернуться – после всего, что случилось в прошлом году? Тебя чуть не убили. Оболочку уничтожили. Ты чудом спаслась.