В то утро Дамира сама гуляла по Старому Арбату. Пыталась хоть недолго побыть нормальной – то есть не собой. Остановившись перед студией йоги, она какое-то время наблюдала за медленными движениями потных людей за стеклом, которые изредка меняли позы и потягивали неоправданно дорогой кофе.

Однако движения любителей йоги – плавные, уверенные и слаженные, помогающие им хоть на час оказаться в гармонии с миром и друг с другом, – напомнили ей неспешную грацию слонов. Слоны умирают прямо сейчас. Она стоит на Арбате, а они умирают прямо сейчас, их становится все меньше, и каждая слоновья смерть подобна дыре в ткани мира. Скоро они вымрут окончательно.

Дамира бросила в урну стаканчик с недопитым кофе, мысленно укоряя себя за расточительство. Но ровно такое же расточительство – вливать его в себя.

Несколько минут спустя поступил голосовой вызов:

– Рано или поздно тебе придется явиться.

Звонила Елена. Они с Дамирой учились вместе в аспирантуре. Теперь та работала в Институте, не имея, впрочем, никакого отношения к проекту «Банк сознаний». Над чем же она работала в последнее время? Дамира не знала.

– Это они тебя подбили позвонить?

– Нет. Я увидела твое имя в списке и поняла, что ты не захочешь приезжать. Но выхода нет. Иначе твой паспорт занесут в базу. Дума приняла закон. Тебя могут лишить гранта, могут… Да что угодно! Даже посадить. И тогда ты все равно пройдешь процедуру. Поэтому не тяни и приезжай.

– Я подумаю.

– Серьезно. Тебя не выпустят из страны. Видела вчера твой эфир, где ты рассказывала про происходящее в Кении. Нельзя из-за пустяка ставить под угрозу такое важное дело.

– А тебя уже загрузили?

– Шутишь? В «Банк сознаний» загружают только гениев и героев. Экспертов в своих областях – таких как ты. «Национальное интеллектуальное достояние» – вроде так это называют. Те, кто просиживает штаны в лабораториях, заставляя дрозофил светиться в темноте, достоянием не считаются. Нас воскрешать из мертвых никто не захочет.

– А предусмотрен какой-нибудь… наркоз?

– Нет, – ответила женщина в белом халате. – Вы должны быть в сознании. Но это не больно. И от вас совершенно ничего не требуется. Не пытайтесь сосредоточиться, просто успокойтесь и расслабьтесь. Скорее всего, вы вообще ничего не почувствуете, как и большинство. Кто-то потом рассказывает, что ощущал легкое приятное покалывание или щекотание…

– Или видел прошлое.

– Да. Но воспоминания у таких людей были по большей части приятные. Кстати, я смотрела ваш эфир – ужас, бедные слоны. Вы правы, что пытаетесь открыть людям глаза. Вы невероятно смелая! Так отважно бросаете вызов международным картелям…

Вот только люди не желали смотреть и слушать. И Дамире иногда казалось, что пора заканчивать. Но ею двигала не смелость, а любовь. Отчаянная любовь, не позволявшая ей сидеть сложа руки.

– Когда начнете?

– Уже. Чувствуете что-нибудь?

Нет, Дамира ничего не чувствовала. И вдруг увидела – со всей ясностью, почти воочию – плюшевого слона. Он лежал на боку, будто его уронили на стол. Поверхность стола превратилась в потертый линолеум.

Ее первый в жизни слон.

Подарок дяди Тимура, который работал вахтовым методом на нефтяном месторождении Тимано-Печорского бассейна.

Тимур был старшим братом ее матери. Любимый дядюшка, из-за постоянных отлучек окруженный ореолом таинственности. Весь месяц Дамира терпеливо ждала его возвращения. Вскакивала каждый раз, когда кто-нибудь стучал в дверь их маленького бревенчатого домика в Татарской слободе Томска: дядя Тимур приехал! Увидев, что это не он, она разочарованно вздыхала и убегала от гостя в свою комнату.