Владимир вышел из уборной, цепляясь за дверные косяки, и выждал немного, прежде чем плюхнуться на свое сиденье. Дверь в уборную за его спиной распахнулась и тут же с грохотом захлопнулась, отчего задрожало янтарное стекло в ее окошке.

В уборной Владимир помыл руки и ополоснул лицо, и теперь от него разило старомодным цветочным мылом и блевотиной. Запах такой, словно его только что вырвало в чей-то розарий.

– Какое отношение девятнадцатый век имеет к ледниковому периоду, мать вашу?

Энтони, друг Владимира, взглянул на него через столик.

– Не надо так на меня смотреть, Энт.

– Да никак я на тебя не смотрю. Я просто смотрю.

– Честное слово, я стараюсь. Ей-богу…

– У тебя морская болезнь, – сказал Энтони.

– Да ладно?! – переспросил Владимир. – Вот уж не думал, что меня укачает посреди тайги!

– Строго говоря, это не тайга. Мы некоторое время поднимались в гору и теперь вот-вот выедем на плато.

– Куда-куда?

– На плато, – повторил Энтони, – где находится арктическая степь, или тундростепь. Поросшая травой равнина в самом сердце заказника. Смотрю, ты не учил матчасть, Вова.

Энтони раздернул красные занавески. В салоне горел свет, а за окном стояла безлунная ночь, поэтому он ничего не увидел, кроме собственного отражения в стекле да двух пар болтающихся чуть в стороне огней таких же «Бурлаков».

– Что ж, – сказал Владимир, – дороги в этом твоем заказнике просто ужасные.

– Здесь нет дорог, – отозвался Энтони. – Поэтому нам и нужны эти махины с колесами в рост человека и шинами низкого давления. Больше здесь ни на чем не проехать.

– А ты, конечно, перед поездкой успел посмотреть про них с десяток видосов.

– Около сотни, пожалуй. К твоему сведению, это еще и амфибии.

– Сразу чувствуется. Я сам вот-вот отращу себе жабры.

Энтони опять смерил его взглядом.

– Знаю я этот твой взгляд. Знаю, о чем ты сейчас думаешь, – сказал Владимир. – Это же земля моих предков. Я должен слышать ее зов, ощущать связь с родными местами. Сердце должно щемить от чувств, ведь я возвращаюсь к истокам!.. Слушай, мне правда стыдно, что я ничего подобного не испытываю. Мне бы хотелось, честно! Когда мы гуляли по Красной площади, я прямо заставлял себя почувствовать эту связь… Этот фриссон, чтоб мурашки по коже! Увы. Да и с какой стати я должен был расчувствоваться? Блажь это все. Магическое мышление. Я никогда здесь не бывал, Энт, я родился в Лондоне. А мои бабушка с дедушкой бежали из Москвы. Их вынудили. Кем, бишь, их заклеймили… Иноагентами. За что? За работу в западном благотворительном фонде, который помогал детям проводить операции по исправлению заячьей губы! Серьезно? Они заячью губу лечили! Хороши мятежники! Дурдом какой-то. У Великобритании здесь даже посольства нет – сколько уже лет? Двадцать?

– Двадцать пять.

– Четверть века! Это больше половины моей жизни, Энт.

– Я только хотел…

– Слушай. – Владимир потянулся через стол и хлопнул Энтони по предплечью. – Все нормально. Я понимаю, как это для тебя важно. Интересный опыт. Приключение. Я уж молчу о том, сколько ты вбухал…

– Дело не в деньгах.