– Кто там? – встревоженно спросил он.

– Это я, откройте, Сергей Александрович.

Знакомый голос дворника Никифора немного успокоил: «Значит, не телеграмма».

Отпер и отворил дверь.

В комнату шагнул дворник, за ним угадывались другие люди.

– Вы бы огонёк вздули, – конфузливо посоветовал Никифор.

Лампа стояла, как обычно, на столе. Коробок спичек лежал рядом с ней. Есенин, всё ещё не понимая, что происходит, зажёг лампу. В комнате стояли трое, как на подбор, здоровенных и усатых полицейских. У порога поёживался незнакомец – губастый, бровастый, в люстриновом пиджаке, должно быть понятой.

– Именем закона, – простуженным басовитым голосом, как дьякон с амвона, прогудел полицейский, видимо старшой по чину. – С обыском.

Есенин быстрым взглядом смерил всех городовых и строго спросил:

– Второй раз без нужды беспокоите. Почему нет с вами господина Фёдорова? С ним хоть поговорить можно...

– Много чести! – пробасил старшой и скомандовал подчинённым: – Приступайте! Чтобы каждую, так сказать, мышиную норку.

Есенин пододвинул стул к окну и сел.

Двое полицейских неуклюже, без сноровки начали обыск. Старшой стоял посредине комнаты, не зная, что ему делать, – продолжать командовать или тоже заняться поиском недозволенного и противозаконного, нелегальных листовок, например. Есенин с нескрываемой брезгливостью разглядывал старшого. Дворник и понятой сидели на пороге – в глазах их, как болотная вода, стояла скука. В руках у них были козьи ножки, но закурить они без дозволения не решались.

Старшой привычно подкрутил пшеничного цвета усы и подошёл к столу, где стопкой лежали исписанные листы.

Есенин издевательски подсказал:

– Прокламации, как водится, под тюфяком, а бомбы вон в том углу, в сундуке.

– Бомбы попадаются у исеров, – знающе пояснил старшой, – а вы, господин Есенин, социял димокрад.

Есенин чутко уловил, что словечко «димокрад» полицейский чин производил не от неизвестного ему древнегреческого слова, а от русского глагола «краду» и оно звучит у него так же, как, к примеру, «конокрад» и «казнокрад».

Старшой солидности ради добавил:

– Конечно, и социял димокрад вредный елемент. Но, как говорится, не пойман – не вор.

– Так, – невесело усмехнулся Есенин. – Значит, я – вор, но пока ещё не пойманный с поличным. Спасибо за разъяснение. А мне и невдомёк, что я социал демократ. Без меня меня женили, я на мельнице был.

Старшой отмолчался и начал лениво перебирать, не читая, лежавшие на столе рукописи.

Обыск шёл медленно, незаинтересованно, нудно. Полицейские выполняли порученное им ночное дело с казённым равнодушием и безразличием.

«У профессионального революционера Воскресенского, – думал Есенин, – по его признанию, было четыре обыска, а у меня идёт второй. Неплохо! Значит, охранка всё таки считает меня опасным».

Темнота за окнами незаметно редела. В селе вот вот заорут о наступающем утре петухи. Москва в предутренний час была на удивление тиха.

Обшарив небольшую квартиру, оба полицейских, словно сговорившись, одновременно обернулись к старшому. Тот, у кого усы были погуще и покрупнее, шмыгнул носом и неуверенно доложил:

– Вроде бы ничего нет.

Старшой вынул из кармана ученическую тетрадь, выдрал из неё лист и подсел к столу. Писал он долго и старательно, а написалосъ у него всего несколько слов о том, что при обыске ничего противозаконного и подлежащего изъятию не обнаружено.