– Идёт, сволочь! – проворчал Есенин. – Я его сейчас проучу.

– Что ты собираешься делать? – Анна встревожилась, знала его вспыльчивость. – Выбрось это из головы!

Они вошли в темноватый подъезд, Анна, достав из сумочки ключи, подступила к двери в квартиру. А Есенин прижался спиной к стене, замер в полутьме, поджидая. Сердце его колотилось, казалось, ударяясь не в рёбра, а в стену.

Рядом послышались суетливые шаги торопящегося человека. Вот он вышел на площадку и остолбенел, увидев Анну одну.

В это самое время Есенин, стремительно подскочив к нему, сорвал с носа очки и заодно бороду, крикнул:

– Следишь, гадина! Мерзавец, бездельник.

Человек отшатнулся, инстинктивно закрыв лицо руками.

– Что вы, что вы?.. – испуганно залепетал он, пятясь назад. – Вы с ума сошли!.. Что за подозрение? Чего вам от меня надобно? Да как вы смеете!..

– Это ты как смеешь! – кричал Есенин. – Полицейская собака! Вон отсюда! Скотина!.. – Он наскакивал на ошарашенного филёра, казалось, сейчас вцепится ему в горло, брякнул о каменный пол очки, бороду, растоптал. – Вон отсюда!

Анна, подбежав к нему, оттащила:

– Сергей, опомнись! Оставь его. Что ты делаешь?..

Человек в чёрной шляпе мгновенно исчез.

Есенин стоял, тяжело дыша и морщась, как от боли, лицо было бледно, глаза прижмурены. Он выглядел в этот момент таким незащищённым и несчастным, что у Анны выступили слёзы от жалости к нему, от сострадания. Она обняла его голову. Он сказал, отстраняясь:

– Ничего, всё проходит, и это пройдёт...

В квартире они встретили, кроме своих, Попова и Воскресенского. Анна пригласила корректора нарочно – поддержать Есенина.

– Опять что нибудь новенькое появилось на вашем горизонте, Сергей Александрович? – спросил Воскресенский, как всегда, в шутливой форме. – И, судя по вашему виду, не солнышко радостное.

– Да, весёлого не вижу. Полицейская слежка началась. – Есенин стиснул ладонями заломившие вдруг виски. – Нигде нет покоя...

Воскресенского ничуть это не удивило, даже настроило на беспечный лад.

– Теперь вы, милостивый государь, у полиции на счету, как профессиональный революционер. Гордитесь! И покоя вам не будет. Покой – удел мертвецов и мещан. Вам, Сергей Александрович, он противопоказан. И не терзайте себя, не отчаивайтесь. Дома проверьте, нет ли чего лишнего, чтобы не обнаружили при повторном визите...

– Я не отчаиваюсь, Владимир Евгеньевич, – сказал Есенин. – Всё, что связано с полицией, я всерьёз не принимаю. Меня заботит совсем другое... – Он вопросительно посмотрел на Попова и почему то застеснялся.

Попов, до сих пор молчавший, сбил с папиросы пепел в пепельницу, сдержанно улыбнулся, поняв беспокойство и неуверенность Есенина.

– Вы принесли стихи?

Есенин поспешно встал, быстро вынул из кармана листки, подал:

– Вот, принёс... – И вернулся на место, присел на краешек стула, напряжённый, глотая вставший в горле ком.

Попов загасил папиросу, ткнув её в пепельницу, закинул ногу на ногу, стал читать. Есенин не мигая следил за ним.

Прочитав один листок, Попов передал его Воскресенскому. Затем прочёл второй, третий – все семь стихотворений. Затем встал, молча, задумчиво прошёлся по гостиной. Взгляд голубых глаз его заслонила печаль. Такой взгляд бывает у человека в моменты, когда необходимо высказать беспощадную истину, как бы ни была она горька другому. Есенину показалось, что ждёт он очень долго, а Попов всё молчал, изредка вопросительно оглядываясь на корректора.

Тот прочёл наконец последнюю страницу и положил все листки на стол.

Попов, показавшийся в эту минуту не в меру осмотрительным, спросил осторожно:

– Что скажете, господин Воскресенский?

– Я удивляюсь, Владимир Алексеевич! – заговорил корректор просто, как о деле уже решённом.