– Вы, пожалуй, правы, Владимир Евгеньевич, – сказал Попов. – Я размышляю сейчас не об этих, прямо скажем, не очень оригинальных, вещах, что мы узнали, а о тех, что напишутся, и о том, что будет с ним, с их автором, – это меня приводит в некоторое смятение: и пугает, и радует, и настораживает. Уж очень хрупкие чувства – как серебряный иней на берёзах... – Покружив ещё немного по гостиной, коренастый, энергичный и мягкий, с доброй улыбкой на круглом румяном лице, Попов остановился перед Есениным: – Ваши стихи, Сергей Александрович, я буду печатать постепенно. В первом номере наступающего года в журнале «Мирок» пойдёт «Берёза», во втором, февральском, – «Воробышки», «Пороша», в третьем – «Село», в четвёртом – «Пасхальный благовест»... А дальше – как вам будет угодно. Соизволите дать нам что либо ещё – сочту за честь.

И верьте, Есенин: я счастлив от сознания того, что именно я первый напечатаю первые ваши стихи. Я горжусь.

Есенин всё время находился в таком мучительном напряжении, что, казалось, и не дышал совсем, ожидая приговора, смертного или обнадёживающего. И когда он услышал этот приговор, обессиленно сник, плечи опустились, голова склонилась и солнечные волосы рассыпались, скрывая глаза, – он не хотел показывать того, что творилось в его душе. Он даже и не радовался, чувства эти были слишком бурными и противоречивыми для его состояния сейчас.

Анна вошла в гостиную, чтобы пригласить всех в столовую на ужин. Она увидела троих молчащих и чем то взволнованных мужчин, словно здесь только что совершилось какое то таинство и один из них был осчастливлен. Обведя всех взглядом, она догадалась, подошла к Есенину, сказала:

– Я поздравляю тебя, Серёжа. – Вынула из рукава кофты платочек, приложила его к глазам и выбежала из гостиной...

С самого раннего утра он дежурил в типографии – ожидание выхода журнала не давало ему всю ночь сомкнуть глаз. И вот первый экземпляр у него в руках, тощенький, бесхитростный, наивный, но такой для него дорогой. Он подышал запахом краски, потом развернул. Вот он, скромный столбик коротких строчек. «Берёза». И в сотый раз прочитал, медленно, протяжно, беззвучно шевеля губами:

Белая берёза

Под моим окном

Принакрылась снегом,

Точно серебром,

На пушистых ветках

Снежною каймой

Распустились кисти

Белой бахромой,

И стоит берёза

В сонной тишине,

И горят снежинки

В золотом огне.

А заря, лениво

Обходя кругом,

Обсыпает ветки

Новым серебром.

Всё точно, его слова. И стоит под ними подпись: «Аристон». И только теперь он ощутил всю смехотворность и нелепость этой клички. Он горестно рассмеялся, произнеся вслух:

– Сейчас, господа, перед вами выступит русский рязанский поэт Аристон!

Какая чушь!.. Правильно уговаривали товарищи отказаться от этого псевдонима...

Стихотворение «Берёза» – робкий, едва пробившийся родничок. От него пойдёт во всю ширь река его поэзии, река его жизни.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

1

глухую ночь, когда вся Москва на пуховиках, на пружинных матрацах, на тюфяках, на кошмах, на дерюгах спала, в дверь одиннадцатой квартиры дома под номером двадцать четыре по Строченовскому переулку громко, властно, бесцеремонно постучали.