Было ещё светло, и только кроны деревьев казались темнее, чем днём. Тишина была поистине кладбищенской. И вдруг со звонницы маленького храма, ютившегося у самого входа на кладбище, ударили колокола – протяжно и уныло поплыл медный звон.

Есенин встрепенулся и певуче прочёл:

Вечерний звон, вечерний звон,

Как много дум наводит он

О юных днях в краю родном,

Где я любил, где отчий дом!

Понимаешь, Анна? Это вольный перевод, сделанный слепым поэтом пушкинской поры Иваном Козловым. От английского подлинника Томаса Мура ничего не осталось. Это – русские стихи, и какие душевные, тёплые, берущие за сердце.

Он повторил, наслаждаясь колокольным тембром звучания строк:

О юных днях в краю родном,

Где я любил, где отчий дом!

Анна промолчала. Сергей не скрыл от неё, что в Константинове, где его, есенинский, отчий дом, осталась первая его любовь. Как знать, может быть, она и сейчас ещё живёт в сердце Сергея? Но Анна тут же не без гордости подумала, что Есенин не мог бы вот так доверительно разговаривать с той девушкой о главном в своей жизни – о поэзии, как он говорит с ней, с Анной. А Есенин словно прочёл её мысли и заговорил увлечённо и откровенно о своих стихах:

– В Константинове у меня была первая в жизни попытка составить книжку стихов, конечно, пока ещё рукописную. Стихов набралось две тетради. Я и название книжке придумал: «Больные думы». Честно говоря, тут не обошлось без неосознанного влияния Надсона. Не просто «думы», не какие нибудь «звонкие», «ранние», наконец «сельские», а «больные»! Ну разве это не противоречило самой сути моих тогдашних стихов? Вслушайся:

Заиграй, сыграй, тальяночка, малиновы меха.

Выходи встречать к околице, красотка, жениха.

Что же тут «больного»? Нет, при всём моём уважении к искренней, но больной поэзии Надсона – нам с ним не по пути. Никаких «больных дум»!

– Какое же название, Серёжа, ты думаешь дать своей первой книге стихов?

– Какое? А оно уже придумано. Русское. Старинное.

– Какое же?

– «Радуница».

– Немного непонятно, но очень поэтично, волнующе, даже музыкально. – Она повторила нараспев: – «Ра ду ни ца». Это что же – от слова «радость»?

– Глубже, многозначней. У тебя, Анна, чуткое ухо. В этом слове сливаются «радость», «радуга», «радушие». Так русские люди называют День поминовения усопших родителей и родственников. Это идёт от древнеславянских, дохристианских, ещё языческих обычаев – пить и есть на погостах, приглашая к трапезе и покойников, как бы предсказывая им радость светлого воскресения из мёртвых. Несомненно, это отголосок древнейшего культа предков. А как по российски душевно, потаённо звучит это светлое слово: «радуница».

Анна улыбнулась:

– Счастливый ты человек, Серёжа. Для тебя ясен смысл жизни, есть любимое дело.

Скорбно, панихидно звучала колокольная медь, а им, молодым и влюблённым, этот похоронный звук не мешал радоваться жизни, и уже не печалили их золотые, багровые, тленно коричневые осенние листья – к чему тужить? Кроме погребального есть и малиновый звон сорока сороков московских церквей, а листья весной вновь брызнут зелёной кровью, и всё начнётся сначала: любовь, красота, счастье, поэзия.