Старшой вынул из кармана ученическую тетрадь, выдрал из неё лист и подсел к столу. Писал он долго и старательно, а написалосъ у него всего несколько слов о том, что при обыске ничего противозаконного и подлежащего изъятию не обнаружено. Когда акт подписывали, выяснилось, что понятой полуграмотный: с грехом пополам по печатному читает, но ни карандаша, ни пера в руке никогда не держал.

– Ставь крест, профессор кислых щей! – велел старшой, и понятой, сделав губы дудочкой, с готовностью поставил в конце акта жирный крест.

Не извинившись, не попрощавшись, ночные гости ушли. Последним уходил дворник, он оглянулся и скорчил гримасу, обозначавшую, по видимому, извиняй, браток, не по злому умыслу спать не давал – служба такая собачья!

Есенин погасил лампу, в сероватой полутьме разделся и лёг, приказав себе уснуть. Но взбудораженные нервы давали себя знать – сон не приходил. Так он и пролежал с открытыми глазами до обычного часа, когда ежедневно подымался.

Утро разгоралось ведренное, обещая тёплый, солнечный день.

Есенин не спеша выпил стакан молока, съел чёрствую французскую булку. Пошёл привычным путём в корректорскую.

Анна была уже там. Здороваясь с Сергеем, тихо спросила:

– Что с тобой? Ты бледен, и веки красные. Опять всю ночь писал?

– Да нет. Гости у меня были.

– Кто же это? Суриковцы?..

– Обыск.

В глазах Анны вспыхнула тревога:

– Нашли что нибудь?

– Нет, конечно. Но зато определили мою партийность. Вы, говорят, господин Есенин, «социалист».

– Может быть, отменим сегодняшнюю прогулку?

– Ни в коем случае! Я давно хотел побывать на Ваганьковском кладбище. Это, наверное, больше, чем триста константиновских погостов. Да и местечко, глядишь, присмотрю себе.

Анна нахмурилась:

– От твоих шуток иногда мурашки по спине бегут.

Корректор Мешкова, у которой Есенин был подчитчиком, окликнула его:

– Сергей Александрович, я вас жду!

– Иду, Мария Михайловна, – откликнулся Есенин и с сожалением прервал разговор с Анной.

На рабочем столе дыбились оттиски. Мария Михайловна держала в руках гранку, остро пахнущую типографской краской.

«Скорее бы вечер!» – подумалось Есенину. Прогулки с Анной были с каждым днём желанней и интересней.

Есенин и Анна Изряднова шли по безлюдной аллее Ваганьковского кладбища. Справа и слева кресты – деревянные, аккуратно выструганные, окрашенные в разные тона масляной краской, и кованно железные; попадались мраморные и гранитные надгробия и плиты. Некоторые могилы были обнесены оградами. Кладбище настраивало на печальный лад, на раздумья о трагической неизбежности смерти, о смене поколений – берёзы, клёны, тополя, вязы были уже тронуты первым дыханием осени. Сентябрь успел иззолотить и обагрить отдельные листья. Вечернее небо, словно умытое ливнем, сияло холодноватой синевой, хотя было по летнему тепло. Тишину нарушали только звонкоголосые синицы. Успевшие сблизиться за короткое время, Сергей и Анна молчали. Им вдвоём и молчать было хорошо, они оба были уверены, что мысли их текут одной рекой – тихой, без завихрений и круговертей.

Анна показывала Есенину достопримечательности Москвы. Она сводила его в Кремль, на Патриаршие пруды, на Воробьёвы горы, на Никольскую улицу, где зарождалась русская культура – от Славяно греко латинской академии, в которой учился Ломоносов, до первого Московского университета, от первой книжной лавки до первой публичной библиотеки; на Страстную площадь, к бронзовому памятнику Пушкину, в храм Василия Блаженного и наконец сюда, на Ваганьковское кладбище.

Есенин, идя в задумчивости, опустив голову, вспоминал недавнюю совместную свою работу с Анной: они сверяли гранки произведения Льва Толстого по его подлиннику.