Чиновник оживился:

– Какие книги вас интересовали?

– В основном поэзия. Я купил Кольцова, Лермонтова, «Слово о полку Игореве»...

– А какие книги покупал Воскресенский?

– Никаких. У него нет денег. Он просто рылся в книгах, перелистывал, читал отдельные страницы, советовал, что мне купить.

Евгений Михайлович кашлянул, как бы требуя внимания.

– Господин Есенин пишет стихи, он готовит себя к поэтической карьере.

– Знаю, – сухо сказал полицейский чиновник. – Сомнительная карьера. И малонадёжная. Со стихами я познакомился.

– Как! – Есенин привскочил. – Они заперты в моём сундуке.

– Я попросил Викентия Эмильевича Волхимера извлечь их оттуда, то есть из сундука.

– И он это сделал? Шарить по чужим сундукам!..

– Не его ругайте – меня. Служба моя такая – рыться в чужом белье. Но что поделаешь? Служба... – Глаза чиновника были злые, с расширенными, колючими зрачками – глаза ищейки. – О себе господин Воскресенский рассказывал что нибудь, ну, о своём прошлом?

– Меня не интересовало его прошлое, – сказал Есенин резко. – Я знал, что он служит в типографии Сытина и является репетитором детей поэта Белокрылова. Часто заходит в мясную лавку, где работает мой отец. Там я с ним и встретился. Вот и всё.

– А о Баумане он вам не рассказывал? – спросил осторожно полицейский чиновник. – О баррикадах на Красной Пресне?

Вмешался Хитров:

– Пётр Степанович, я прошу не заострять внимания воспитанников школы на таких вопросах...

– Да, ни к чему это, – согласился чиновник, собирая листки; он встал, обратился к Есенину: – Я вам советую, господин Есенин: занимайтесь своими стихами, они у вас неплохо выходят – природа, берёзки, солнышко, воробушки... И – подальше от таких субъектов, как Воскресенский. Он бунтовщик, большевик...

Позже, возвращаясь в интернат, Есенин с какой то радостной тревогой подумал о том, что он отныне причастен к чему то неизведанному, великому и опасному, но к чему именно, он в точности не знал.

13

Берёзы перед окнами унизаны были робкими и клейкими, ярчайшей чистоты листочками. Они только что выметнулись и, расправляясь, чуть шуршали. В комнате, на полу, улеглось солнце – светлая страница весны, заноси на неё любым почерком свою радость, ликуй, что кончилась длительная школьная страда...

Есенин смотрел на этот золотой лист и с удивлением думал о том, что всё, в сущности, проходит: одно медленнее, другое быстрее. Вот совсем недавно казалось, что не будет конца этому невесёлому учению, этой жизни, беспросветной, как осенние затяжные дожди... Но отец оказался прав: и оно, его время, не протекло зря, бесследно. Чему то ведь он научился здесь, что то взял, хорошее, нужное, полезное, вырос, укрепился в главном, что лишь предчувствовал, – в том, что он поэт, и с этого пути его теперь не столкнёт никакая сила, его оборвёт только смерть...

Ах, Спас Клепики, Царскосельский лицей!..

Учащиеся усердно готовились к выпускным экзаменам. Сидели за партами группами и в одиночку, зубрили, проверяли себя. Изредка в класс заглядывал дежурный учитель, окидывал строгим взглядом склонённые над учебниками головы, отмечал тишину – она подчёркивала старательность и прилежание питомцев – и быстро скрывался.

Есенин пристроился в уголке, подальше от однокурсников, у окошка. Он писал стихи. Мысли опаляли мгновенными вспышками – вспыхивали и тут же гасли; возникали перед взором картины, повитые сиреневыми туманами; являлись и вставали во весь рост люди, знакомые по обличью и неизвестные, никогда не виденные им, и уходили.