Есенин, ожидая учителя, нетерпеливо прохаживался по берегу среди берёз и сосен. Прижимал к груди тетрадочку со стихами.

Хитров вошёл в рощу с другой стороны, очутился за спиной Есенина как бы неожиданно.

– Замечтался! – Праздничное настроение не покидало учителя, и улыбался он как то по новому, по свойски. – Стихи с тобой?

– Вот, пожалуйста.

Учитель перелистал страницы.

– Мало. Ещё принеси... Жалею, что недостаточно уделял тебе внимания. Не разгадал сразу. Недооценил.

Есенин горячо запротестовал:

– Что вы, Евгений Михайлович! Вы для меня сделали так много!.. Не знаю, как вас и благодарить.

– Отблагодаришь стихами. – Скупой на шутку, он засмеялся сейчас весело, совсем по мальчишески. – Хочу о тебе услышать. Смотри! А если что не так, призову к ответу: а подать сюда Тяпкина Ляпкина! Почему не пишешь? Заленился!.. – Он положил руку ученику на плечо, как всегда, крепкий, добрый, вселяющий уверенность. – Поэтов много, Серёжа, очень много. Ты даже не подозреваешь, сколько их. Чтобы выделиться среди них, стать поэтом, нужно написать что то выдающееся, чего до тебя ещё не было. Нужно стать личностью. Поэтической личностью. Поэтов много, а поэтических личностей – в обрез. Помнишь, как ты ответил полицейскому чиновнику: в Москве много интересных личностей. Хочу видеть тебя среди них. Задача эта трудная – быть человеком, личностью. Но лёгкие задачи и решать не стоит. Надо, чтобы читатель полюбил тебя как личность, живое лицо, тебя, с твоим обаянием, с твоим голосом, с твоей манерой разговаривать, одеваться, смеяться, читать стихи. И всё, что ты создашь, – талантливое, конечно, – будет восприниматься через призму любви к тебе. А ты, в свою очередь, будь требовательным к себе. До чрезвычайности. Личность!.. Понял, к чему я тебя зову?

– Понял, Евгений Михайлович, – сказал Есенин. – Спасибо. Но как, с какой стороны подступаться к сотворению собственной личности?

– Со стороны поэзии, Серёжа. Писать надо! – Учитель помолчал немного. – Ты много читаешь, я знаю. Читай ещё больше. Классику. Следи за движением современной поэзии, литературы вообще. – Оглянувшись по сторонам, понизив голос, дополнил: – Следи за событиями. Они тревожны. Месяц назад в сибирской тайге, на реке Лене, расстреляны рабочие золотых приисков.

– Как? – Есенин был поражён известием. – За что?

– За то, что выступили против нечеловеческой эксплуатации, против издевательств над ними. Продукты им давали гнилые, червивые. Они объявили забастовку. Для подавления забастовки из Иркутска прибыли войска под командой ротмистра Трещенкова. Ночью этот царский слуга арестовал членов стачечного комитета. А утром, когда рабочие приисков с жёнами, с детьми направились к администрации, чтобы освободить своих выборных представителей, ротмистр приказал открыть огонь.

– По безоружным?

– Да. Убито около двухсот человек. И покалечено столько же... Вот что творится в России. Это не просто трагическое событие в далёкой Сибири. Это сигнал к новому революционному взрыву. Так что разбирайся, личность. Делай выводы... И держись ближе к Воскресенскому – за ним и за такими, как он, будущее России...

– Я понимаю, Евгений Михайлович, просто стихи едва ли нужны вообще, – вслух подумал Есенин. – Они должны быть необходимы людям. Для их души, для жизни... Так я понимаю...

Они вышли из рощи, унося тепло встречи и беседы; попрощались по мужски скупо, доверчиво и – оба догадывались – навсегда...

О вечеринке Есенин совсем забыл. Он торопился к Панфилову – хотелось побыть с ним подольше. Расставались надолго, и неизвестно, что с каждым из них случится впереди.