Забежав в интернат, он выдвинул из под койки небольшой деревянный сундучок, где хранил вещи, тетради с записями, фотографии, отомкнул замок, поднял крышку; изнутри она была оклеена портретами Кольцова, Лермонтова, Гоголя, вырезанными из учебника по родной речи. Со дна, из под рубашек достал лучший свой снимок. На оборотной стороне его чёткими, аккуратными буковками вывел: «Горячо любимому другу Грише». А чуть ниже: «Поэт». Мысли, которые долго вынашивал, легли в короткие, подобные афоризмам или формулам строчки, по юношески самозабвенные, как клятва:

Тот поэт, врагов кто губит,

Чья родная правда мать,

Кто людей, как братьев, любит

И готов за них страдать.

Он всё сделает свободно,

Что другие не могли.

Он поэт, поэт народный,

Он поэт родной земли!

Митя Пыриков, смирный, всегда как будто чутко прислушивающийся к чему то, сидел на своей койке в углу, пришивал пуговицу к рубашке. Уронив на колени руки, он следил за Есениным с немым восхищением.

– Серёжа, дай прочту, что ты написал.

Есенин, доверяя ему, подал фотографию. Пыриков с завистью вздохнул.

– Как это у тебя всё получается, Серёжа, скажи?

– Не знаю, Митя. – Есенин уклонился от ответа. Он уже давно понял, как долго надо рыться в залежах драгоценных слов, чтобы найти единственное, нужное. Иногда оно отыскивалось с трудом, иногда же приходило само, нежданное, и опаляло взгляд, как молния.

– Я бы, наверно, ни одной такой фразы не придумал, – признался Пыриков. – А у тебя так складно выходит. Ты и в самом деле так думаешь насчёт поэта?

– Да! – Есенин вдруг заволновался, неспокойные руки двигались, как бы ища опоры. – Выше поэта никого нет. Разве что Бог...

– Скажи, Серёжа, как ты пишешь, когда? – Пыриков смотрел на одноклассника удивлённо и с тревогой. – Берёшь бумагу и прямо пишешь?

– Я пишу всегда, Митя. Даже во сне. Утром встану, всего стихотворения не помню, а отдельные строчки помню, образы помню. Иной раз попадаются удачные. Их записываю.

В это время, задевая плечами за косяки двери, вломился в комнату Епифанов, весь растрёпанный, расстёгнутый, взлохмаченный, с мутной и блудливой усмешкой. Он был слегка навеселе; на горбинке носа светились капельки пота.

Есенин поспешно прикрыл сундук. Епифанов, расставив ноги, всунув руки в карманы брюк, сверху вниз глядел на Есенина.

– Добро прячешь? Много накопил то?

– Для меня хватит, – ответил Есенин. Епифанов схватил с койки карточку, чуть покачиваясь, медленно прочитал надпись.

– Ты к Панфилову собрался? С нами разве не будешь? – Он положил карточку на место.

Есенин опасался, что его заподозрят в пренебрежении к однокашникам.

– Приду, – сказал он. – Переоденусь и приду. С Митей вместе.

– Ну, смотри... Будем ждать. Гульнём напоследок!.. – Епифанов круто повернулся и, слегка раскачиваясь, вышел, унося деланно беспечную и блудливую усмешку.

Митя Пыриков осторожно вынул из под матраса брюки – так ребята заменяли утюжку.

– Все мы изменились за это время, – поделился наблюдениями Митя. – Но Епифанов, Калабухов, Яковлев, Тиранов, Кудыкин – к худшему.

– Я вижу, Митя.

– Зачем же тебе идти к ним, Серёжа?

– Всё таки учились вместе... Попрощаться надо.

Солнце садилось за дальнюю кромку леса, и оттуда, из за леса, прорвались багровые клубящиеся потоки света, осязаемо густые, и идти было трудно, как по воде против течения.

– Долго задерживаться не станем, – сказал Пыриков, жмурясь от резкого света. – Посидим малость для приличия и домой.