– Тогда прошу к столу, господа! – радушно, подражая отцу, произнёс Яковлев. – Хозяйки, приглашайте!.. Есенина и Тиранова рассадить – подальше от греха. Серёжа, пролезай туда, в глубину. Рядом с тобой сядет Таня. – Он показал на одну из трёх девушек, с русой тяжёлой косой. – Таня, вы не возражаете?

– Нет, – поспешно ответила она, вспыхнув, и затеребила тонкими пальцами бант косы. Есенин тронул её за локоть, приглашая за собой, и продвинулся почти в самый угол, к раскрытому окну. Он сел на лавку, села и Таня. Краем глаза она замечала, что он, повернувшись, пристально смотрит на неё. Она не слышала, не замечала, как остальные располагались за столом, шутя и переговариваясь, двигали стульями, – она как бы впала в забытье и очнулась, только когда услышала его голос:

– Таня, а вы стихи любите?

Вздрогнув, она смело, в упор взглянула на него. А глаза у неё большие, затягивающие, как лесная даль.

– Люблю, – ответила она.

– И понимаете?

– Нет, я их чувствую. – Она непроизвольно, переплетя тонкие пальцы, прижала руки к груди.

– И кого вы читаете сейчас?

– Из современных – Блока, Северянина, Надсона ещё читала. От Пушкина, от Лермонтова кружится голова... – Она говорила, не слыша своего голоса, она смотрела на его лицо, на улыбку, и глаза её распахивались всё шире, изнутри пробивались испуг и радость, ей казалось сейчас, позови он её – пойдёт куда хочешь, заставь сделать невероятное – сделает не раздумывая.

Есенин не мигая глядел на неё, на очертание её губ, тёплое, приятное, присущее русским женщинам, и вдруг поразился одной внезапно явившейся мысли. Предшественники его, поэты, писатели, велики уже одним тем, что они создали удивительный образ русской женщины. Пушкинский, чуть грустный, преданный и прекрасный. Тургеневский, романтичный и прекрасный, с душой сильной и возвышенной, готовой на подвиг. Некрасовский, мужественный, смелый, не боявшийся ни длинных дорог, ни житейских невзгод, умный и прекрасный. Блоковский, почти неуловимый, как бы утонувший в синей дымке, пленительный и прекрасный... И у него будет создан образ русской женщины, его, есенинский, неповторимый и тоже прекрасный!..

– Спасибо, Таня, – прошептал он.

– Спасибо? За что же? Я ничего такого не сделала.

– Сделали. Для меня... А в общем то за то, что вы есть на земле и что я вас встретил.

Она засмеялась тихо – от полноты непонятных и тревожных чувств.

Им налили вина.

– Хватит вам секретничать! – Это крикнул Яковлев. – Поднимите бокалы, господа! Мой отец приготовил для нас напутственное слово! Пожалуйста, папа...

Стало тихо. И Есенин и Таня не заметили, когда среди них появились родители Яковлева. Илья Фёдорович, с тщательно расчёсанной бородкой и усами, стоял с краю стола, в синем костюме; напомаженные волосы уложены на пробор; он держал в руке высокую рюмку с коньяком.

– Господа молодые люди! Раньше всего позвольте поздравить вас с окончанием школы! Я завидую вам вдвойне. Во первых, учение осталось позади, и я разделяю в связи с этим вашу радость. Во вторых, самое прекрасное – жизнь – у вас вся впереди. Её много, кажется, непочатый край, но ошибается тот, кто так думает. Поэтому не будьте расточительны. Вы должны многого достигнуть за то время, которое вам отпущено...

«Правильно говорит, – отметил Есенин, внимательно слушая. – Надо успеть многого достигнуть...»

– Будьте верны престолу нашему. Служить честно царю и отечеству – в этом должен быть смысл вашей жизни.

Есенин вдруг затосковал, что то безысходное слышалось в этих казённых понятиях – «престол», «царь», они точно подсекали крылья на лету.