– Свои я сам прочитаю. – Тиранов, приподнявшись, подался вперёд, сердито глядя на Есенина. – Читай, тебе говорят, мы желаем слушать! Или только барышням на ушко можешь нашёптывать? О чём ты с ней говорил? Обо мне, наверно?

Есенин рассмеялся, смех его был принуждённый, недобрый. Он хотел казаться в глазах Тани не то чтобы храбрым, но и совершенно равнодушным к выходке захмелевшего застольного приятеля, бывшего одноклассника.

– Ты слишком большого о себе мнения, Тиранов. – Он подсознательно, кончиками пальцев ощущал, что назревает какая то гроза – из за дальнего горизонта показался уже краешек тучи. Из головы – он чувствовал – заметно выветривается хмель, что так приятно кружил её.

Яковлев, подойдя сзади к Тиранову, надавив на плечи, усадил его на место.

– Что пристаёшь к человеку? Уймись!

– Конечно, – сказал Калабухов. – Ещё не повеселились как следует.

Таня склонилась к Есенину:

– А почему бы вам не прочитать?

– Не хочу. – Есенин был резковат, взволнован. В это время в зале появился Епифанов, широкоплечий, ухмыляющийся, в расстёгнутой рубашке. Он, как и днём, был навеселе. Ещё с порога он крикнул, как то нелепо разбросив в стороны руки и кланяясь:

– Господа! Низкий поклон всем вам – сообща. – Подойдя к столу, кивнул Есенину, ещё шире, ещё нелепей ухмыляясь. – Впрочем, тебе особенный, ведь ты у нас самый заметный, можно сказать, гордость поэзии в масштабе Спас Клепиков!

Есенин ещё не понимал, какой подвох крылся за этой дурацкой пьяной ухмылкой, но что то крылось – это он знал. Он насторожился. Колкие мурашки потекли по спине.

Запах керосина разнёсся по зале, сгустился над столом, заглушая все запахи. Керосинную вонь принёс с собой Епифанов.

– Ты что, в лавочке керосин отпускал? – спросил его Яковлев. – Иди вымой руки, умойся и сними куртку.

– Где тебя чёрт носил, в самом деле? – крикнул Тиранов. – Откройте окна, дышать нечем!

Епифанов сказал:

– Одной старушке лампу заправлял. Пролил на себя. – Он схватил первую попавшуюся под руку рюмку и выпил, запрокинув голову.

Снаружи, прошуршав ветвями в саду, к окну, где сидел Есенин, подкрался Гриша Черняев. Он тихонько толкнул Есенина в спину. Тот обернулся.

– Серёжа, – сказал Гриша Черняев, – Епифанов облил твой сундучок керосином.

– Как?! – Есенин ужаснулся: в сундучке вещи, рукописи, письма, фотографии – значит, всё пропало. – Зачем?

– Откуда я знаю? Пришёл, выдвинул его из под койки и всю бутылку – на него. Бросил бутыль за окно и ушёл. Меня он не заметил...

Есенин спросил Епифанова сдержанно:

– Зачем ты облил мой сундук керосином?

Все взглянули на Епифанова, одни – с недоумением, другие – со злорадством, третьи – с испугом: никто не ожидал от него такого непонятного и глупого поступка. Только Калабухов, опустив взгляд, тонко улыбался.

– Зачем ты это сделал? – повторил Есенин всё так же сдержанно, но уже с вызовом, с закипавшей в груди яростью.

– На память, – ответил Епифанов. – На добрую память! Чтобы впредь не задирал носа, не ставил себя выше других... Ишь ты, поэт, талант!

– Подлец! – Есенин вскочил, он уже не помнил себя. Схватил бокал с вином и со всего маху, со всей злостью швырнул в Епифанова.

Епифанов вскрикнул, рука отыскивала на столе бутылку, чтобы ответить на удар. У Калабухова блеснул в кулаке нож. Медленно поднялся Тиранов.

– Что вы делаете? – закричала Таня, заслоняя Есенина плечом и выставив вперёд ладони.

Митя Пыриков сказал негромко:

– Беги, Сергей.

Есенин ничего этого не слышал.