Я не шевелился, пока он, приблизившись, не попытался пригвоздить меня к земле булавой, которая с незапамятных времён была излюбленным великаньим оружием. Я отпрыгнул в сторону, булава тяжко опустилась туда, где я только что стоял, — а я тут же подумал, что от такого размаха пластины его нагрудника, пожалуй, разойдутся ещё сильнее. Разъярившись, он снова рванулся ко мне, но я не давал ему передышки, неизменно уворачиваясь от ударов и надеясь побыстрее измотать его. Он явно не думал, что я стану на него нападать, да пока я и не пытался этого делать; однако внимательно следя за его движениями, чтобы не попасть под булаву, одновременно я то и дело посматривал на щели в его доспехах, надеясь, что через одну из них мне удастся–таки поразить его. Наконец он на мгновенье приостановился и слегка распрямился, чтобы перевести дух. Не теряя ни секунды, я рванулся вперёд, вонзил в него рапиру так, что она прошла до задней пластины его нагрудника, и оставив её торчать у него из живота, проскочил под его правой рукой, и, увидев, что он падает, развернулся и кинулся на него с саблей. Одним удачным ударом я сбил с него шлем, и когда тот откатился прочь, рубанул поверженного великана прямо по глазам, вмиг ослепив его; ещё один взмах — и его голова раскололась, как орех. Тяжело дыша, но без единой раны или царапины, я повернулся посмотреть, как там мои братья.

Великаны были убиты, но и братья мои бездыханно лежали на земле. Не помня себя от горя, я подбежал к павшим противникам. Все четверо были мертвы, и их тела сплелись воедино, словно схватка ещё не закончилась. Секира старшего рассекла исполинское брюхо, но сам он не успел отскочить в сторону: великан упал прямо на него и задавил, корчась в предсмертных судорогах. Младшему почти удалось отрубить левую ногу своего врага, когда тот неожиданно схватил его; сцепившись, они покатились вниз по склону, но брат мой успел выхватить кинжал и глубоко вонзить его прямо между латным воротником и панцирем, проткнув великану горло. Кровь из жуткой раны ещё текла по руке юного воина, сжимающего рукоятку кинжала, лезвие которого так и осталось в кровавых ножнах. Теперь и мои братья, и наши враги неподвижно лежали на холме; в живых остался я один.

Обессиленный, я одиноко стоял среди мёртвых тел, впервые в своей жизни совершив хоть что–то стоящее. Вдруг что–то заставило меня обернуться, и я увидел, что у меня за спиной лежит уже было позабытая мною тень, непроницаемо–чёрная в ясном солнечном свете. Я повернулся и побрёл в башню. На скамье лежали доспехи благородных братьев, такие же безжизненные, как их хозяева. Неизбывная тоска охватила меня. Да, смерть их была славной, но это была смерть. Теперь никакие песни не принесут мне утешения. Я почти стыдился того, что остался жив, а они, чистые и верные, погибли. Но в то же самое время дышать мне стало чуточку легче: ведь я прошёл испытание и не ослабел. Быть может, читатель извинит меня за то, что на секунду в моём сердце зашевелилась даже некоторая гордость, когда я взирал на могучее тело, сражённое моей рукой.

Но вскоре душа моя снова поникла. «Нет, — уныло сказал я себе. — В конечном итоге, меня спасла одна только сноровка. Просто мне достался самый неуклюжий и глупый из великанов». Я оставил друзей и врагов, навсегда примирённых смертельной схваткой, и, поспешно спустившись в долину, созвал крестьян, живших неподалёку. С ликующими криками радости они тут же примчались на поле боя с повозками, чтобы увезти мёртвые тела.

Я решил отвезти принцев к отцу — прямо так, как они лежали, в объятьях ненавистных врагов всего королевства, — но сначала обыскал великаньи карманы и обнаружил там связку ключей от подвалов и башен замка. Недолго думая, мы всей толпой отправились туда. Замок оказался удивительно мощной и укреплённой твердыней. Я поскорее выпустил пленников; там были мужчины и женщины. На них было больно смотреть: так жестоко великаны издевались над ними и морили голодом.