|
Инфантерия на марше била в полковые барабаны, кавалерия заливалась валторнами. В полдень князь Репнин объявил "растаг" -- отдых, и солдаты с бранью падали на землю: -- Растаг, так его растак! А кады ж Очаков-то?.. 28 июня армия увидела море, вражеский флот в лимане, стены Очакова и вдали желтую полоску Кинбурна. За десять верст до лимана ночевали в покинутой татарами деревне Адживоли; армия вычерпала до дна все колодцы, потом солдаты жаловались на бурчание в животах: -- Уж не отрава ли? До кустов набегаешься... Море не освежило людей. Зной и пылища, комары и поносы отягощали бытие, и без того тяжкое. По лиману скользили остроносые лодки запорожцев, стрелявшие из мортирок. Светлейший встретил де Рибаса вопросом: -- Я тебе поручал Березань взять, так взял ли? -- Нет, ваша светлость. Тому причин множество... -- Первая-ты сам! -- И Потемкин влепил ему пощечину. Он подошел под самые стены Очакова, разглядывая крепость. Вокруг цитадели раскинулись сады, Потемкин рвал с дерева недозрелые вишни, плевался косточками. Турки в белых и красных тюрбанах смотрели с фасов Очакова на чужака, но стрелять в него не стали. Кто-то сверху окликнул светлейшего по-русски: -- Эй, кривой! Тебе чего тут надобно?.. Вернувшись в шатер, Потемкин указал: артиллерии -- бомбами поджигать форштадты, саперам -- уничтожать сады. За ужином он признался Репнину, что его заботит скорое вооружение Швеции. Если возникнет война на два фронта, возможно ли при этом удержать Тавриду? Екатерина прислала ему письмо, в когором повторяла, чтобы о сдаче Крыма даже не заикались: "Когда кто сидит на коне, тогда сойдет ли с оного, чтобы за хвост держаться?.." Армия и флот собраны под Очаковом. Но осада крепости -- еще не взятие ее, и Потемкин твердо стоял на своем: -- Кровь солдата русского дороже всего на свете, и посему брать Очаков будем не штурмом, а измором... В дыму пожаров сгорали форштадты, гибли сады. Между Очаковом и Кинбурном в лимане блуждала окаянная эскадра Гасана, а Потемкин не находил уже слов, какими мог бы выгнать в море из Севастополя корабли Войновича. В шлюпке он переплыл лиман; на Кинбурнс ужасающе смердило. -- Не удивляйтесь, -- объяснил Суворов, -- мы стоим на могилах, в коих закопаны павшие в прошлом годе. Песочек жиденький, и покойнички под вашей светлостью разлагаются. На оконечности косы Суворов устроил блокфорт: водрузил батареи, возле них приспособил печи для раскаливания ядер. -- Лучше сего места, батюшка мой, для отражения чужой дерзости не сыскать. Батареи и замаскировал... При хорошем ветре запашок неприятный относит, и дышать даже вольготно. Суворов сказал, что Войнович держит корабли, как скупердяй деньги в банке, и подмоги от него не видать: -- Дай Бог, чтобы принц Нассау-Зиген не подгадил. |
