Охранник вежливо попрощался, пошел по длинному коридору и вскоре исчез за углом. Тед не успел ни о чем его расспросить – где, например, можно купить еды. Или как открыть окно, на котором он не нашел ни одного привычного шпингалета. Единственное, что успел заметить, – циклопические размеры светлого кирпичного здания.

В который раз ругнул себя, что забыл телефон. Вообще-то неудивительно – совершенно растерялся, когда за ним приехали. Он знал, что ему это предстоит, но почему-то был уверен, что его отвезет Селия. Она же работает со всей этой историей.

Ничего. Тыквочка – девочка умная, наверняка найдет способ, как с ним связаться.

И вообще – никаких оснований для беспокойства. Чистота идеальная, дверь никто не запирает. Бывает хуже. Например, остаться на Земле одному, как в том апокалиптическом фильме. Или заболеть раком.

Тед присел на край койки.

Надо на все смотреть с хорошей стороны. Скоро принесут что-нибудь поесть. Уже неплохо. А главное, он чувствует себя совершенно здоровым. С удивлением вспомнил, как скверно было зимой, когда он почти не мог читать, переставал узнавать буквы, раздражался на печатников. Как он просыпался по утрам, и ему казалось, что лужица на полу, которую он сам же и сделал, в темноте наливая стакан, – не вода, а его собственный мозг. Как пытался преодолеть это бессилие, как напрягал память, а результат все тот же: мир казался одноцветным, выкрашенным какой-то невыносимо яркой краской. Он с трудом определял ее цвет и тут же забывал. Внезапные ознобы, нелепые видения – как-то раз, проснувшись, обнаружил, что около его постели стоит милый ослик. Хотел погладить, но тот исчез так же неожиданно, как появился. Галлюцинации. Он никому о них не рассказывал, даже Селии, прекрасно понимая – что-то тут не так, и ему было стыдно. А иной раз совсем худо: он проклинал свою беспомощность и заодно Господа – что он такого плохого сделал, чтобы наказывать его так безжалостно?

Теперь все по-другому. Цвета вернулись на свои места, и слова в книге или газете выстроились в легко различимом порядке. Но появились жутковатые предчувствия. Что будет дальше?.. Или, вернее, что может быть дальше? Он не понимал, и, что еще хуже, – похоже, не понимал никто.

Тед вспоминал, как обвинял свою мать, когда та заболела. Не сдавайся, мам! – то и дело повторял он. Не сдавайся! Мать отказывалась принимать душ, перестала заниматься даже простейшей уборкой. Вечно засовывала что-то под кровать и устраивала истерики, когда он пытался навести порядок. Ему тогда казалось, что она слишком легко поддалась болезни, не борется, не старается хотя бы управлять своими эмоциями, поддается малейшему нелепому импульсу. Только гораздо позднее он понял, что взывать к здравому смыслу бесполезно – все перекрывало чудовищное бессилие, которое мать, по-видимому, осознавала сама. Осознавала и само бессилие, и свое бессилие с ним бороться.

Ничто так не унижает человека, как понимание, что он не в состоянии справиться с элементарными вещами, выпадает из окружающего мира. Растерянность, когда не соображаешь, как пользоваться телефоном или пультом дистанционного управления.

А вот Селия не повторила его ошибки. Ни разу. И с бабушкой она была куда терпеливее и ласковей, чем он, хотя к концу та сделалась совершенно невыносимой. Он так и не собрался сказать дочери, что преклоняется перед ней. И дело вовсе не в ее блестящем интеллекте, а в человечности, в безграничном терпении и сострадании.

Тед был почти уверен, что сама Селия это не осознаёт.

Он глянул на телевизор на стене и невольно улыбнулся – полка с телевизором почему-то под самым потолком.