— А тот стрелок? Что-нибудь известно о нем?

Баркин лишь мотнул головой:

— Пока ничего не знаю.

— В таком случае, наверное, он не из местных. — Мне вспомнились окурки «Мальборо» на тротуаре. — Может быть, он иностранец?

— Как же. Из Минска, Свердловска или из Тбилиси, — съехидничал Баркин. — Кто его знает? Теперь в каждом городишке есть своя банда, мечтающая пробиться в историю.

Мы вошли в элегантный офис, так не похожий на остальной ярко оформленный клуб, где все было почти как в тропиках.

Здесь лежали толстые шерстяные ковры, стены закрывали высокие, от пола до потолка, панели из ценных пород дерева, массивный инкрустированный стол был завален папками и бумагами. Компьютер с терминалом, в вазе — свежие цветы. А когда Баркин нажал потайную кнопку, одна из панелей отошла, открыв тускло поблескивающую тяжелую бронированную дверь, ведущую в банковскую кладовую.

Баркин сиял, как новенький лимузин.

— Разве найдется казино лучше, нежели это? — горделиво вопросил он.

И важно, словно дирижируя симфоническим оркестром, стал включать тумблеры, повернул штурвал, освобождая запорные болты, и потянул за рычаг открытия тяжеленной, толстой двухметровой двери весом в несколько тонн. Она легко повернулась на двух огромных шарнирах, пропустив нас в довольно просторное хранилище — вдоль его стен были установлены стеллажи с глубокими ящиками. В каждом лежали купюры твердой валюты, разложенные по странам, о чем свидетельствовали бирки на ящиках. Самый большой был заполнен долларами США различного номинала. В центре хранилища, на столе, стояла счетная машинка денег.

Баркин включил свет. Я положил на стол фишки.

— Пятьсот шестьдесят долларов, — быстро подсчитал он, подошел к ящику с американской валютой, пересчитал тоненькую пачку купюр и с ухмылкой сунул ее мне в руку. — Больше ее сюда не приводи, — сказал он.

— Почему? Она же может и проиграть.

Аркадий рассмеялся, закрыл хранилище, проводил меня в ресторан и ушел, сказав, что ему надо встречать новых посетителей.

Скотто уже сидела в кабинке около самой сцены и смотрела представление. Я присел рядом и передал ей деньги.

— Спасибо. Недурной выигрыш, а?

— Побольше годовой зарплаты среднего работяги в России. Где это вы наловчились так лихо играть?

— В Бруклине. Где же еще? Научил меня дядюшка Анджело. Маму игра не прельщала, однако…

— Значит, маминого брата зовут Анджело?

Скотто сухо кивнула:

— Он был связан с уголовниками, но парень просто замечательный.

— А мне помнится, будто вы говорили, что ваша мама русская?

— Ну и что? Мало ли что я наболтаю. Я ведь также говорила, что работаю у вашего брата в Бруклине, — ухмыльнулась Скотто. — Мама у меня сицилийка. Мои родные приехали в Америку из Палермо.

Я откинулся на спинку стула и стал внимательно ее разглядывать.

— А вы ведь и впрямь очень даже хороши.

— Ага, — сказала она будничным тоном, словно о чем-то само собой разумеющемся. — Я же профессионалка. Меня приучили думать на ходу. Всегда контролировать себя. Говорить по-русски. Делать…

— Врать, как сам дьявол, и…

— Себе врать.

— …придавать вранью видимость правды.

— Да, если того требует обстановка.

— Представляю, каково узнавать потом, что кто-то докопался до правды.

— Да, нелегко. Вы начинаете говорить, прямо как мой муж.

— А у вас есть муж?

— Представьте себе.