– Смотри, смотри, – крикнул Кудрявцев, заметив этот взгляд. – Вот он я! И еще раз говорю – все вы охуели! Деньги вам мозги свернули!

– Роман, успокойся, – бормотал Толик, поглядывая то на водителя, то на Кудрявцева. Боян не любил, когда Роман начинал, по его собственному выражению, "беспредельничать". "Надо же, – думал Толик, – солидный человек, а ведет себя как заправский "совок". Напивается среди бела дня, орет на улице во все горло, материт окружающих…"

– Здесь, что ли? – недружелюбно спросил водитель, останавливая машину.

– Ага! Здесь! – крикнул Роман, протягивая деньги. Толик подумал, что пятьсот рублей совсем уж непотребная сумма за десять минут езды в такси, но не стал делать Кудрявцеву замечание, опасаясь новых громогласных тирад.

Роман, пошатываясь, вылез из машины и взял Толика за рукав.

– Сюда, – махнул он рукой в сторону лесенки, которая вела в подвал старого московского дома.

– А что там такое? – подозрительно спросил Толик.

– О! Классное место! В Москве, пожалуй, единственное осталось… С прежних времен.

Место, в которое Кудрявцев привел Толика, вовсе не показалось Бояну классным. Толя опасливо осмотрел темные стены, обшитые пластмассовыми плитами "под дерево", потрогал пальцем липкий стол – круглую мраморную плиту на высокой металлической ножке. Вокруг такого стола положено стоять, облокотившись на края столешницы, пить жидкое кислое пиво из кружки толстого мутного стекла и говорить о футболе, о бабах, о том, что на работе не дали отгул, и других реалиях жизни простого советского человека. Всего этого Боян на дух не переносил.

– Слушай, а чего мы здесь делаем? – спросил он своего старшего товарища, который в этом странном, чудом сохранившемся в центре Москвы пивном баре советского образца чувствовал себя как рыба в воде и рылся в кармане, собираясь, видимо, отбыть к стойке с двумя блестящими пивными кранами. У стойки толпилась небольшая очередь из мужчин в темной, бедной одежде. Лица у мужиков были красного цвета, в морщинах, некоторые – с синяками, иные – с глубокими шрамами.

– Тебе не нравится? – спросил Кудрявцев. – Ты чего? Это такое место! Памятное… Мы тут с Лековым знаешь как оттягивались? Еще в семидесятые. Как оно сохранилось до сих пор – просто не представляю… Память! Только здесь я чувствую себя молодым. Эх, Толька, сейчас пивка рванем… Ты не бойся, тут хорошо… Расслабься… Я быстро.

Кудрявцев пошел к стойке и встал в конец очереди, оставив Толика наедине с его страхами и тошнотой, которую Боян испытывал от одного только вида этой жуткой "пролетарской" пивной.

– Слышь, друг, дай три рубля.

Чья-то рука ударила Толика по плечу.

– А?

Боян повернулся и увидел перед собой парня в синем спортивном костюме явно турецкого производства. Длинные сальные волосы, маленькие глазки на потном лице… Эти глазки бегали по сторонам, то ли что-то выискивая, то ли просто не могли зафиксироваться хотя бы на миг.

– Три рубля?

– Чо, не русский, что ли? Братан, ты слышишь, або как?

– Сейчас…

Толик сунул руку в карман и понял, что ни копейки мелочи у него нет. Только пачка долларовых купюр.

– Нету у меня, – хмуро сказал Боян.

– Ладно парить-то, – буркнул парень и наклонился к Толику, обдав его густым пивным духом, смешанным с непереносимой вонью, изливающейся из широкого рта. С желудком у этого аборигена пивной было явно что-то не в порядке.

– Я не понял, брат, – произнес парень, дыша Толику прямо в лицо и пытаясь заглянуть в глаза.