— Тяжелее всего дается ожидание, — сказал Кольраби, присаживаясь рядом. — Поверь, когда придет твоя очередь, ты сама не заметишь, как расскажешь все, что нужно.

— Занятно, — хмыкнула Мошка. — Все это время я так боялась, что мне придется стоять в суде и произносить обвинительную речь, но сейчас я вообще ничего не чувствую. Больше всего меня пугает дорога. Люди будут смотреть на меня и думать, что я иду отправлять человека на виселицу. И, может, кидать в меня камни. В последнее время меня непрерывно травят, как дикого зверя.

— Мы пойдем, когда на улицах почти не будет народа, — сказал Кольраби.

Он поднялся и вышел из комнаты, но вскоре вернулся с парой длинных шарфов, перекинутых через руку.

— Мы обмотаем головы шарфами и заткнем уши пробками. Вот, держи.

Он протянул ей пару ушных затычек.

— Мы пойдем в Молитвенный час? — спросила Мошка.

— Именно так. Он начнется через десять минут.

Четверть часа спустя они выходили из парикмахерской миссис Нокс. Шарфы арабскими тюрбанами были намотаны на головы. На улицах не было ни души. Даже с затычками в ушах Мошка слышала колокольный перезвон, отдававшийся во всем теле, точно она — живой барабан. Казалось, что беспорядки последних дней заставляют звонарей еще отчаянней бить в колокола.

На Мошку нахлынула паника. Она стала думать обо всех своих проступках и преступлениях — воровство, поджог, шпионаж и сокрытие убийства — и рассудила, что у нее есть все шансы попасть за решетку. Судья будет под рукой, и ходить далеко не надо.

Едва эта мысль оформилась у нее в голове, Мошка с Кольраби повернули за угол, и ей в глаза бросилась тюремная стена. Она выглядывала из-за полицейского участка, точно пантера, притаившаяся за бугром, поджидая Мошку. Тюрьма — «исправительное учреждение», «каменный мешок», «кутузка», «обезьянник» — как ее только не называли, и каждое из этих выражений нагоняло на Мошку страх. Стоит ей попасть за решетку, и она уже никогда не выйдет оттуда живой.

Похоже, Кольраби передались ее мрачные мысли, так как он внезапно остановился. Он смотрел на тюремные ворота, и Мошка, проследив за его взглядом, увидела лежащих на земле трех гвардейцев герцога и дюжину бумажных свитков.

Кольраби попросил Мошку оставаться на месте, а сам подбежал к караулке. Он постучал в закрытую дверь, но безрезультатно. Когда он шел обратно к Мошке, из ворот выбежали три человека с замотанными лицами, вооруженные мушкетами.

Кольраби взял Мошку за руку, и они припустили по улице, подгоняемые колокольным звоном.

Они вернулись в парикмахерскую миссис Нокс еще до окончания Молитвенного часа, и пришлось ждать на пороге, пока хозяйка откроет дверь. Кольраби завел Мошку внутрь, а сам, ничего не говоря, снова вышел на улицу.

Поднявшись к себе в комнату, Мошка вынула затычки из ушей. Колокола стихали один за другим, наконец остался последний, самый протяжный и заунывный. Его звук был Мошке незнаком. Она догадалась, что его появление не предвещает ничего хорошего. Сидя на подоконнике, девочка тревожно следила за уличной суматохой.

Кольраби вернулся часа через два. Едва Мошка взглянула ему в лицо, как сердце у нее ухнуло вниз.

— Что случилось? — спросила она.

— Мошка, не хочу тебя расстраивать или пугать…

— Что такое? — воскликнула она. — Что-то случилось, да?! Меня арестуют? Вас арестуют? Беда с леди Тамаринд?

— Нет, успокойся. Все целы, никого не арестуют. Просто… произошел побег из тюрьмы.

Первое, о чем подумала Мошка, — что ученики Пертеллиса ворвались в тюрьму с мушкетами и освободили своего учителя.