Между тем за хозяйственными хлопотами пролетел белый день, и краешек луны, опережающей наступление вечера, проклюнулся в расщелине между скал. Обед пропустили!

И только тут впервые острая рыбья косточка впилась в сердце: никогда еще Инек не приходил так поздно. Она вскочила на ноги, стрелой пролетела всю лужайку, окунулась в сырую промозглость сквозного грота, который она в шутку прозвала «тамбуром», и высунулась из щели, от которой убегала вниз неприметная для посторонних тропинка.

Было совершенно тихо. Журчанье воды, ленивый шелест совсем неопасных здесь гадов. И все.

Она вернулась в свой заповедный уголок. Настороженная, ломкая тишина. Младшенькие копошатся, что‑то обтесывают каменными ножами – как это им удается делать все абсолютно бесшумно? Но сегодня они как‑то по‑особенному осторожны. У всех у них напряженные, настороженные спинки с худыми, замершими лопатками. Прямо живые локаторы какие‑то. А они‑то какой беды ждут, неугаданной, нежданной? Впрочем, с них вполне достаточно и того, от чего они сбежали, – этого немыслимого побоища худородков, иродовой травли, когда родители в непонятно откуда взявшемся фанатическом исступлении вышвыривали из своих домов на растерзание самых слабеньких, самых больных и – по земным естественным нормам – самых дорогих своих малышей.

Одиннадцать детских душ… Нет, не душ. Одиннадцать хрупких, еще до своего рождения изуродованных детских тел. Кшися вдруг осознала, что она и помнит‑то их в основном не по именам, а по их недугам: вон у того не гнется спина, те две девчушки, что пилят пополам громадный стручок, – обе немые, хотя слышат неплохо, и хорошо слышит мальчуган в совсем коротенькой – наверное, единственной – юбчонке, у которого совершенно нет ушных раковин. И Апль, у которой на непомерно длинных ногах никогда не выпрямляются коленки. Одиннадцать худородков, спасение которых в их худодейственных руках. И все же одни они здесь не выживут. Где же Инебел, где их старшенький? Прокормиться ведь можно и стручками. Что же погнало его на дальнюю охоту? А он знал, что пойдет далеко – ведь шепнул же: «Да хранят тебя твои Боги!»

А ведь это был их уговор – никаких богов…

– Старшенькая‑вечерненькая, иди, мы стручков налущили!

Вечерненькая – это, надо понимать, «печальненькая». Не надо показывать им своей тревоги. Разве что Апль…

– Апль, ты не знаешь, куда пошел Инебел?

Апль замерла на плоском камне возле ручья, сидит, словно лягушонок, коленки выше ушей. Глаза чернущие, громадные, как у брата, – в воду смотрят, воды не видят.

– Апль!..

– Инебел ушел выполнить завет Великих Богов.

– Ежки‑матрешки, да вы все что, сговорились – «боги, боги»! Что за чушь – какие заветы?

– Инебел видел, как тебя печалит, что ты не можешь стать его женой.

– То есть как это – не могу?! Мы…

Кшися захлопнула себе рот ладошкой и в великом недоумении опустилась рядом на камень. Действительно, не объяснять же этому ребенку, что они с первой же ночи женаты по всем земным и, надо думать, тутошним правилам. Но ведь Инек не ребенок. Он‑то все понимает. Неужели он мог заподозрить, что ей нужно еще что‑то, какие‑то там обряды, благословения? Еще что‑то, кроме него самого?

– Не понимаю… – вырвалось у нее.

– Мужем и женой становятся только тогда, когда выпивают из одной чаши Напиток Жизни, – наставительно, как взрослая, проговорила Апль. – И только тогда Боги дарят им маленького‑родненького. Так что все, что просто так, без чаши с Напитком, – это не считается, это баловство, игрушки для старшеньких…

– Хммм… – уже и вовсе озадаченно протянула Кшися – мысль о «маленьком‑родненьком» как‑то не приходила ей в голову.