– Скажите, Ян, а у вас есть какое‑то объяснение этой м‑м… обесчеловеченности такого м‑м… вполне привлекательного мира?

– Этот вполне привлекательный мир слишком хорош для человека, – с подчеркнутой сухостью проговорил Гамалей, – он для того и создан таким, этот мир, чтобы показать людям, какого совершенства нужно достигнуть, чтобы получить право войти в него.

Гамалей ожидал, что Абоянцев хоть тут попытается возразить ему, но тот только кивал – вернее, монотонно покачивал головой, как тибетский божок.

– Святая простота утопистов всех времен, – тихонько, как бы про себя, отозвался старый ученый, – до чего же она наивна, и до чего она притягательна! Нарисовать совершенный мир и непоколебимо верить в то, что люди потянутся к нему, как…

Он запнулся, подыскивая не слишком банальное сравнение.

«Ладно, – подумал Гамалей. – Ладно. Отдадим ему и самое любимое. Все равно он уже до всего сам допер. Могучий старик! Отдадим ему и „Сказку королевны“ – все равно лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать».

– Вот так, – сказал он, нажимая привычную комбинацию цифр.

И тотчас же на экране возникла вершина солнечной горы, где в теплом безветрии затаилось туманное, чуть мерцающее Неведомое, прикинувшееся огромным одуванчиком. И, такое же слабое и беззащитное, как сам одуванчик, тянуло к нему ручонки несмышленое человеческое дитя, и было бы нестерпимо страшно за них обоих, если бы неусыпно и зорко не хранила бы их под своим исполинским крылом такая недобрая на первый взгляд страж‑птица.

– М‑да, – задумчиво проговорил Абоянцев, – но и это не человек. Это – человечество.

– Но, увы, не человечество Та‑Кемта, – вздохнул Гамалей, с сожалением разглядывая рахитичное чадо. – А тем не менее этот одуванчик, как его условно называют, – это все‑таки наш Колизей. Каким он видится с приличного расстояния. А мы, как это ни парадоксально, – столь привлекательные для вашего сердца утописты, ибо мы все без исключения веруем в то, что кемиты поглядят на нас годик‑другой, да и потянутся создавать у себя под собственным носом лучший мир. По образу и подобию нашего.

– Почему же парадокс? В это веруют и на Большой Земле, насколько мне известно. Иначе не затевали бы всей экспедиции. Мы действительно утописты, но утописты нового уровня, ибо мы не описываем оптимальные миры, а создаем их, а главное, вернувшись к утопизму, который, как мне представляется, неотделим от истинно интеллигентного мировоззрения, мы очистились от скверны, которая поглотила человечество Земли на протяжении трех решительнейших веков ее истории: я имею в виду девятнадцатый, двадцатый, да и почти весь двадцать первый.

– Знаю я эту скверну, – без особого восторга отозвался Гамалей. – Скверна скоропалительности, нерасчетливости, ненаблюдательности. Вернее, все это в обратном порядке.

– Именно, голубчик, и‑мен‑но! Ибо ничего нет страшнее психики человека, на которого давит страх: успеть, только бы успеть – нажать спусковой крючок, пулеметную гашетку, пусковую кнопку. И обязательно – первым! В чем и состояла проблема выживаемости. Да что далеко ходить – вы сами только что, четверть часа назад, показывали мне подобного супермена, эдакого стрельца‑удальца. Между прочим, он метил именно в эту страж‑птицу. И в случае точного попадания обеспечивал себе небывалый трофей, а нашему условному чаду – или человечеству на самой заре – абсолютную незащищенность. Вот вам и прелесть истинно мужской стремительности – вскинул лук, натянул тетиву… Кстати, ваш мастер определенно симпатизировал своему герою.