|
Искать свое завершение в другом, во взаимоотношениях, – это женская игра. И когда мужчина, прицениваясь, ходит по женщинам, хотя его сердце кровоточит от идеализма и просит чистой любви, – такой мужчина занимается женским делом. С падением Наполеона честолюбивый юноша устремил свою энергию в будуар. А там командуют женщины. Такой была Маделин, такой легко могла стать Ванда. Как насчет Рамоны? И некогда глупый юнец, ныне глядящий в глупые старцы, Герцог, уверовав в личную жизнь (с санкции авторитетных имен), заделался чем‑то вроде сожителя. Соно, с ее восточным подходом, окончательно подтвердила это. Он даже шутил на сей счет, объясняя ей невыгодность своих посещений: – Je beche, je seme, mais je ne recolte pointl (Я пашу, сею, но ничего не пожинаю). – Шутка, конечно, – никаким сожителем он, разумеется, не был. А Соно – та старалась направить его, наставить нужному обращению с женщиной. Красота павлина, похоть козла и свирепость льва – слава и мудрость
Божий2. – Куда бы ты ни направлялся со своим саквояжем, твои изначально здоровые инстинкты погнали тебя обратно. Они умнее тебя, – сказала Рамона. – Может быть… – сказал Герцог. – Я пересматриваю свои взгляды. – Слава Богу, ты еще не загубил свое первородство. – Я не был по‑настоящему независимым. Выясняется, что я работал на других, на женское сословие. – Если ты сможешь преодолеть свой еврейский пуританизм… – И наживал себе психологию беглого раба. – Тут твоя собственная вина. Ты выискиваешь властных женщин. Я пытаюсь доказать тебе, что я совершенно другой случай. – Я знаю, – сказал он. – Я бесконечно дорожу тобой. – Не знаю. По‑моему, ты во мне не разобрался. – В голосе ее зазвучала обида. – С месяц назад ты записал меня в начальницы сексуального цирка. Как будто я акробатка какая‑нибудь. – Я ничего не имел в виду, Рамона. – Подразумевалось, что у меня было много мужчин. – Много? Я так не считаю. Да если и так, мне только прибавит уважения к себе, что я продержался столько времени. – Ах, вот оно как: ты держишься. Очень приятно слышать. – Я тебя понимаю. Ты хочешь вытолкнуть меня повыше, выявить во мне орфический момент. Но ведь я, по правде говоря, всегда старался быть отъявленной посредственностью. Работал, сводил концы с концами, выполнял свой долг и ожидал известного qui pro quo. А ожидал меня, само собой, носок на голове. Я считал, что у меня установилось тайное взаимопонимание с жизнью и она убережет меня от худшего. Совершенно буржуазная мысль. Заодно заигрывал с трансцендентальным. – Да не такое уж заурядное дело – жениться на женщине вроде Маделин или обзавестись другом вроде Валентайна Герсбаха. Он попытался остудить вскипевший гнев. Чуткая Рамона дает ему возможность выговориться, развеять хандру. Но он не за этим пришел. Вообще говоря, он устал от своей одержимости. И наконец, ей хватает своих забот. Гнев, говорит поэт, сродни радости, но прав ли был поэт? Всему свое время… время молчать, и время говорить. Что единственно интересно в этом деле – так это интимный вид обиды, ее проникновенность, сделанность по твоей мерке. Поразительно, чтобы ненависть была до такой степени личной, когда она почти неотличима от любви. Нож и рана томятся друг без друга. Многое, конечно, зависит от ранимости избранника. Одни исходят криком, другие сносят удар молча. Об этих последних можно писать потаенную историю человечества. Что перечувствовал папа, когда узнал, что Воплонский был в сговоре с бандитами? Он ничего не сказал. Удастся ли ему сегодня удержать в себе свое, Герцог не знал. А хотелось бы. Но Рамона часто побуждала его раскрыться. |
