– Я не нахожу, что они посредственности, эта пара, – сказала она.

– Иногда я вижу в нас комическую троицу, – сказал Герцог, – причем сам играю партнера. Говорят, Герсбах подражает моей походке, повторяет мои слова. Герцог номер два.

– Однако он сумел убедить Маделин, что превосходит оригинал, – сказала Рамона. И опустила глаза. Они глянули и ушли под веки. Хоть и при свечах, но он отметил мимолетную тревогу на ее лице. Может, она подумала, что сказала бестактность.

– Мне кажется, предел честолюбивых замыслов Маделин – влюбиться. Это самая серьезная часть ее юморески. Играет все: ее шик, ее тик. Суке не отказать в красоте. Она обожает быть в центре внимания. Она выходит в костюме с меховой оторочкой, цветущая, голубоглазая. Завладев публикой и начав ее очаровывать, она делает пассы открытой ладонью, дергает носом, как птичка хвостиком, подключает бровь, ползущую все выше и выше.

– Ты дал привлекательный портрет, – сказала Рамона.

– Мы очень возвышенно жили, все трое. Кроме Фебы. Та просто коптила небо.

– Что она собой представляет?

– У нее красивое лицо, но выражение злое. Ее амплуа – старшая медсестра.

– Тобой она не занималась?

– У нее был муж‑инвалид… Он с этого снимает пенки, берет рыдающим пафосом. Она дешево купила его – бракованный экземпляр. Новенький и исправный ей был бы не по карману. Он это знал, и она знала, и мы. Нынче все такие проницательные. Любой образованный человек осведомлен в законах психологии. Но хотя он был всего‑навсего диктором при одной ноге, она его ни с кем не делила. А тут явились мы с Маделин, и в Людевилле началась развеселая жизнь.

– Так ее, наверно, огорчало, когда он стал тебе подражать.

– Конечно. Но чтобы меня обмануть, нужно было действовать в моем собственном стиле. Идеальная справедливость. Преклонение перед философией лежит в основе этого стиля.

– Когда ты впервые заметил?

– Когда Мади стала отлучаться из Людевилля. Несколько раз отсиживалась в Бостоне. Говорила, что ей просто нужно побыть одной, все обдумать. Забирала с собой девочку – совсем крошку. И я просил Валентайна съездить и урезонить ее.

– Тогда он и начал читать тебе нотации?

Герцог попытался улыбкой сдержать хлещущее злопамятство – все‑таки они тронули этот кран. Управляться с ним ему трудно. – Они все читали нотации. Каждый приобщился. Люди постоянно навязывают свою волю посредством беседы. У меня есть письма Маделин из Бостона. Есть письма от Герсбаха. Богатый архив. Даже есть пачка писем Маделин к ее матери. Я их получил бандеролью.

– А что писала Маделин?

– Она знатная писательница. Прямо леди Хестер Станоп(Люси Хестер Станоп (1776‑1839), покинув в 1810 году мужа, вторую половину жизни провела в Ливане. Интересовалась оккультизмом, оставила эпистолярное наследие). Она перво‑наперво объявила, что во многих отношениях я напоминаю ей отца. Будто бы в одной комнате со мной ей нечем дышать: весь воздух заглатываю я один. Что я инфантильный, сардонический деспот и психосоматический шантажист.

– Это еще что такое?

– Я обзавелся болями в животе, чтобы помыкать ею, и добивался своего, хворая. Они это в один голос говорили– все трое. У Маделин была еще одна тема: краеугольный камень брака. Брак есть нежный союз, родившийся от переизбытка чувства, – и прочее в этом роде. У нее даже были соображения, как правильно совершать супружеский акт.

– Бесподобно.

– Должно быть, осмысливала уроки Герсбаха.

– Слушай, не углубляйся, – сказала Рамона.