– Слушайте… я приобрел две работы одного югославского примитивиста, Пачича. Он тут проездом из Бразилии.

– Мы можем позавтракать вместе?

– Только не сегодня. Ангел Смерти к рукам нас прибрал… – Герцог уловил характерные нотки еврейского комедиантства, до которого Симкин был большой охотник, игру балаганного страха, накрут притворного смятения. – Нажил – прожил, а сил убывает… – продолжал свое Симкин.

– Мне нужно полчаса.

– А давайте пообедаем у Макарио… Держу пари, вы про такой не слышали… Наверняка. Вы же у нас деревенщина. – Он зычно крикнул секретарше: – Принесите колонку Эрла Уилсона о Макарио. Вы слышите меня, Тилли?

– Так вы весь день заняты?

– Мне надо быть в суде. Пока шмуки прохлаждаются с невестами на Бермудах, я в одиночку бьюсь с Молех‑хамовес (Ангел Смерти). Вы хоть представляете, сколько стоит у Макарио порция spaghetti al burro (Спагетти с маслом)? Догадайтесь.

Надо продолжать, подумал Герцог. Указательным и большим пальцами он потер брови.

– Три с половиной?

– Это, по‑вашему, дорого? Пять долларов пятьдесят центов!

– Господи, что же они туда кладут?

– Посыпают золотым песком вместо сыра. Нет, серьезно, я сегодня слушаю дело. Я герой дня. Как же я ненавижу судебные заседания.

– Давайте я подъеду на такси и отвезу вас в центр. Я буду очень скоро.

– Я жду клиента. Вот что, если после суда останется пара минут… Какой‑то вы возбужденный. В канцелярии окружного прокурора сидит мой кузен Ваксель. Я оставлю ему записочку для вас… А что вы не скажете, в чем дело, пока мой малый задерживается?

– Речь идет о моей дочери.

– Хотите возбудить дело об опекунстве?

– Не обязательно. Я тревожусь за нее. Не знаю, как она и что.

– Плюс желание отыграться, я думаю.

– Я регулярно посылаю деньги на содержание, постоянно интересуюсь Джун, но ни слова не получаю в ответ. Чикагский адвокат Химмельштайн сказал, что мой иск об опекунстве заранее обречен. Но ведь я не знаю, как воспитывают ребенка. Я только знаю, что, когда она им мешает, они запирают ее в машине. А что дальше будет?

– Вы считаете, что как мать Маделин не годится?

– Естественно, считаю, но я не хочу пороть горячку и вставать между матерью и ребенком.

– А с этим парнем, вашим дружком, она живет? Помните, вы в прошлом году сбегали в Польшу и писали завещание? Вы назвали его душеприказчиком и опекуном.

– В самом деле? Да… вспомнил. Похоже, что так.

Он слышал адвокатское покашливание и понимал: притворство – Симкин смеялся. И вряд ли его можно за это упрекнуть. Герцога самого только что не забавляла сентиментальная вера в «лучших друзей», и он не мог не думать, что своей доверчивостью сильно подсластил удовольствие Герсбаху. Совершенно ясно, думал Мозес, что позаботиться о себе я не сумел и каждый день подтверждал свою никчемность. Мудак!

– Я отчасти удивился, когда вы его назвали, – сказал Симкин.

– А что, вы что‑нибудь знали?

– Нет, но вид, одежда, трубный голос, нахватанный идиш – это настораживало. И главное, как навязывал себя! Мне совсем не понравилось, что он вас тискал. Целовал даже, если не ошибаюсь…

– Это в нем русская душа нараспашку…

– А я и не хочу сказать, что он педераст, – сказал Симкин. – Так живет Маделин с этим бесподобным опекуном? Надо было выяснить.