– Детектива? Ну конечно!

– Эта идея вас увлекает?

– Разумеется! Как я сам не подумал?

– А деньги подходящие у вас имеются? Тут нужны солидные деньги.

– Я начну работать через несколько месяцев.

– Пусть, но что вы заработаете? – О заработках Мозеса Симкин всегда отзывался с оттенком грусти. Бедные интеллектуалы – о них ноги вытирают. Его коробило, что Герцог не возмущается. А Герцог просто мерил все кризисом 29‑го года.

– Я могу занять.

– Частный сыск стоит страшных денег. Я вам все разъясню. – Он помолчал. – При нынешней налоговой системе крупные корпорации произвели на свет новую аристократию. Машины, самолеты, люксы в отеле– дополнительные льготы. Рестораны, театры etcetera (И так далее), хорошие частные школы тоже подорожали, так что низкооплачиваемый в них не сунется. Даже проституция поднялась в цене. Закономерно медицинские расходы обогатили психиатров, почему и страдать нынче накладнее. А разные финты со страхованием, недвижимостью et cetera – про это тоже найдется что сказать. Жизнь стала мудреная. Крупные организации имеют свое ЦРУ. Дипломированные шпионы крадут промышленные секреты. В общем, детективы снимают большие гонорары с богатой публики, и когда заявляется ваш брат с малым достатком, он сталкивается с худшими из вымогателей. Сплошь и рядом частным сыщиком называет себя обычный шантажист. Я мог бы дать вам хороший совет – хотите?

– Конечно. Конечно, хочу. Но…

– Какой мне в этом интерес? – Как и рассчитывал Герцог, Симкин сам поставил этот вопрос. – Вероятно, вы единственный в Нью‑Йорке не знаете, каких собак навешала на меня Маделин. А ведь я был ей вместо дядюшки. На родительских чердаках она, как щенок, путалась под ногами у театральной шушеры. Я жалел Мади. Дарил ей кукол, водил в цирк. Когда пришло время поступать в Радклифф, я ее одел и обул. А вот когда ее обратил этот хлыщ монсеньор и я решил потолковать с ней, она обозвала меня лицемером и проходимцем. И что я карьерист, использую связи ее отца и вообще еврей‑недоучка. Хорош недоучка! А школьная медаль за латынь в 1917 году? Ну, это – ладно. Она ведь еще обидела мою маленькую кузину, эпилептичку, слабую, безответную мышь, которая о себе‑то не умела позаботиться. Это ужас что было.

– Что она сделала?

– Долгий разговор.

– Значит, Маделин вы больше не защищаете. А я не слышал, чтобы она плохо отзывалась о вас.

– Может, просто не запомнили. Она мне хорошо попортила кровь, уж поверьте. Ничего. Пусть я алчный стяжатель – я ведь не лезу в святые, но… В конце концов, вся жизнь – грызня. Вы, может, этого не замечаете, профессор, исповедуя истину, добро и красоту, как герр Гете.

– Я понял, Харви. Я знаю, что я не реалист. И не способен разобраться во всем, как это пристало реалисту. Какой совет вы хотели мне дать?

– Можно поразмышлять, пока мой клиент не возник. Если вы действительно хотите предъявить иск…

– Химмельштайн говорит, что, увидев мою седую голову, присяжные вынесут отрицательное решение. Может, мне покраситься?

– Возьмите адвоката из солидной конторы – какого‑нибудь симпатичного иноверца. Крикливых евреев близко к суду не подпускайте. С достоинством ведите дело. Вызовите в суд главных участников – Маделин, Герсбаха, миссис Герсбах, и пусть принесут присягу. Предупредите их о лжесвидетельстве. Если правильно поставить вопросы – а я подзаймусь вашим симпатягой адвокатом и вообще возьму процесс в свои руки, – то ни один волос на голове вам не придется трогать.

Герцог промокнул рукавом сразу высыпавший на лбу пот. Вдруг стало очень жарко.