– В общем, – сказал Симкин, – он просто психопат, прущий наверх, хвастун и воображала. Не без клиники, пожалуй, но в остальном знакомый еврейский тип. Пройдоха и горлопан. Какая машина у этого благодетеля‑поэта?

– «Линкольн‑континенталь».

– Ого.

– Но, выбравшись из своего «континенталя», он начинает говорить как Карл Маркс. Я слышал, как он вещал в «Аудитории» (Общественно‑культурный центр в Чикаго: театр, отель, конторы. В 1946 г. приобретен чикагским университетом Рузвельта) перед двумя тысячами людей. Это был симпозиум по десегрегации, и он крепко вложил процветающему обществу. Вот так они устраиваются. Если у тебя хорошая работа – тысяч на пятнадцать в год – и есть медицинская страховка, есть пенсионный счет и, может, кое‑какие накопления, то почему не побыть радикалом? Образованная публика тащит из книг все лучшее и рядится в него вроде тех крабов, что украшают себя водорослями. И надо было видеть ту публику – благополучных бизнесменов и интеллигенцию, которые отлично управляются со своими делами, но обо всем прочем имеют самые сбивчивые представления, и потому они идут послушать оратора, который высказывается убежденно, с чувством и зажигательно, который указывает и настаивает. У него огнем пылающая голова, рокочущий кегельбаном голос, грохающий по настилу протез. Для меня он такой же курьез, как идиот‑монголоид, поющий «Аиду». А для них…

– Боже, как вы завелись, – сказал Симкин. – Почему вы перескочили на оперу? Из ваших слов мне совершенно ясно, что этот парень – актер и Маделин актерка. Я это всегда знал. Относитесь спокойнее. Так горячиться не на пользу. Вы себя изведете.

Прикрыв глаза, Мозес помолчал. Потом сказал: – Пожалуй, да…

– Одну минуту, Мозес, по‑моему, пришел мой клиент.

– Конечно‑конечно, я вас не задержу. Давайте телефон вашего кузена и попозже встретимся в городе.

– А отложить нельзя?

– Нет, я должен сегодня принять решение.

– Ладно, постараюсь выкроить время. А пока приходите в норму.

– Мне нужно пятнадцать минут, – сказал Герцог. – Я подготовлю все вопросы.

Уже записывая телефон Вакселя, Мозес подумал, что, может быть, самое лучшее в его положении – перестать лезть к людям за советом и помощью. Одно это могло поправить дело. Он крупно, разборчиво переписал номер в блокнот. В трубке орал на клиента Симкин. Что‑то насчет муравьеда…

Войдя в ванную, он расстегнул рубашку и стряс ее на пол. Пустил воду в раковину. Красиво отливал в полумраке массивный овал ее чаши. Он тронул пальцами ее почти безупречную белизну, вдохнул запах воды и гнильцы из сливной трубы. Красота нежданно объявляет себя. В этом вся жизнь. Он подставил голову под хлещущий кран, задохнувшись от холода и восторга. Уважаемый мосье де Жувенель (Бертран де Жувенель дез Юрсея (1903‑1987) – французский экономист, социолог. Один из первых западных методологов социального прогнозирования), если назначение политической философии, как Вы это определяете, состоит в том, чтобы цивилизовать силу, образумить скота в человеке, привить ему культуру и направить его энергию на созидание, то не могу не сказать, – он переключился с Жувенеля на другое, – что появление Джимми Хоффы в недавнем телевизионном шоу открыло мне, какую страшную силу может представлять собой злая целеустремленность. Мне было жаль отданных ему на растерзание бедных профессоров.