– Вы тут еще?

– Да‑да, я слушаю, – сказал Герцог.

– Им придется во всем признаться, и ваше дело они для вас сами выиграют. Мы спросим Герсбаха, когда началась его связь с Маделин, как он подбил вас вытащить его на Средний Запад – это же вы его вытащили?

– Я нашел ему работу. Снял для них дом. Поставил мусоропровод. Обмерил окна, чтобы Феба знала, везти или не везти из Массачусетса старые шторы.

Симкин опять притворно поразился.

– Слушайте, с кем он живет?

– Этого я не знаю. Я бы хотел очной ставки с ним – могу я вести допрос в суде?

– Не полагается. Но адвокат задаст все ваши вопросы. Вы распнете этого калеку. И Маделин заодно. Достаточно она покуражилась. Ведь ей в голову не приходит, что все права на вашей стороне. Вот уж кто шмякнется об землю!

– Я часто думаю: умри она – и дочка будет со мной. Иногда я совершенно убежден, что могу без малейшей жалости взглянуть на труп

Маделин.

– Они вас пытались убить, – сказал Симкин. – В известном смысле, они к этому вели дело. – Герцог чувствовал, как задели, заинтриговали Симкина его слова о смерти Маделин. Он ждет от меня заявления, что я таки способен убить их обоих. И ведь это правда. Мысленно я разделывался с ними пистолетом, ножом, не ощущая при этом ни ужаса, ни чувства вины. Ничего не ощущая. А прежде я и помыслить не мог о таком злодействе. Может, и в самом деле могу убить их. Только говорить Харви такие вещи не следует.

Симкин продолжал: – На суде надо будет доказать, что их внебрачная связь протекает на глазах у ребенка. Сами по себе интимные отношения не в счет. Иллинойский суд признал опекунство за матерью – проституткой по вызову, потому что свои художества она приберегала для гостиничных номеров. Суды не собираются вообще прикрыть сексуальную революцию. Но если блуд происходит дома и тут же ребенок, то отношение будет совсем другое. Травмирование детской психики.

Герцог слушал, тяжело глядя в окно и пытаясь унять желудочные судороги и выкрученную, узловатую сердечную боль. Телефон словно настроился на шум его крови, ровным и стремительным током заполнявшей череп. Скорее всего это была рефлекторная реакция барабанных перепонок: такое ощущение, что мембраны вибрировали.

– Учтите, – сказал Симкин, – это попадет во все чикагские газеты.

– Мне нечего терять, в Чикаго меня практически забыли. Скандал ударит по Герсбаху, а не по мне, – сказал Герцог.

– Как вы себе это представляете?

– Он всюду лезет, и у него в друзьях все городские знаменитости – церковники, газетчики, профессура, телевизионщики, федеральные судьи, дамы из Хадассы. Бог мой, он ни в чем не знает удержу. Все время тасует участников телевстреч. Вообразите, что будет, если в одной программе сойдутся Пауль Тиллих, Малколм Икс и Хедда

Хоппер (Здесь, наряду с протестантским теологом, названы лидер черных мусульман в журналистка, поставлявшая скандальную хронику из мира кино и театра).

– Мне казалось, он поэт и диктор на радио. А тут получается – телевизионный импресарио.

– Он поэт средств массовой коммуникации.

– Однако допек он вас, а? Если, конечно, это не в крови.

– А что бы вы сами чувствовали, окажись в одно прекрасное утро, что все свои шаги вы сделали в сомнамбулическом состоянии?

– Я не пойму, сейчас‑то он во что играет.

– Объясню. Он инспектор манежа, популяризатор, сводня при знаменитостях. Он отлавливает известных людей и выпускает их на публику. Причем он каждому внушает убеждение, что тот обрел в нем родную душу.