Нахман приехал в Европу писать стихи. Он жил в арабском логове на рю Сен‑Жак. Мозес с комфортом устроился на рю Марбеф. Однажды утром на его пороге и появился мятый и грязный Нахман с красным от рева носом на предсмертно скуксившемся лице.

– Что такое!

– Отобрали жену, Мозес, Лорочку.

– Погоди, что произошло? – Возможно, Герцог, был тогда суховат с ним – ему претила невыдержанность.

– Ее отец. У которого паркетный бизнес. Выкрал, старый колдун. Она умрет без меня. Крошка не выдержит без меня. И мне без нее не жизнь. Надо возвращаться в Нью‑Йорк.

– Заходи. Какой разговор в коридоре?

Нахман прошел в гостиную. Комната была обставлена в стиле двадцатых годов – со злопамятной дотошливостью. Сесть Нахман из‑за грязных брюк не решился.

– Я уже обегал все рейсы. Назавтра есть место на «Голландии». Дай мне взаймы – иначе я погиб. Кроме тебя у меня никого в Париже.

Честно говоря, я думал, что в Америке ты. встанешь на ноги.

Нахман и Лора исходили всю Европу, ночуя где попало в стране Рембо, читая друг другу письма Ван Гога, стихи Рильке. С головой у Лоры тоже было не очень благополучно. Худенькая, со смазанными чертами лица, с опущенными углами бледных губ. В Бельгии она заболела гриппом.

– Я верну тебе все до цента. – Нахман ломал пальцы. Они у него стали узловатые, ревматические. Лицо огрубело, спало от болезни, страданий и бессмысленности.

Я понял, что отослать тебя в Нь,ю‑Йорк в конечном счете выйдет дешевле. В Париже ты был мне обузой. Как видишь, я не выдаю себя за альтруиста. А может, подумал Герцог, он испугался моего вида. Неужто я изменился еще больше, чем он? И Нахман ужаснулся, встретив Мозеса? Но мы таки росли и играли на одной улице. Я учил алефбейс (Алфавит) у твоего отца, у ребе Шики.

Нахманы жили в желтом доме прямо против них. В пять лет Мозес пересек Наполеон‑стрит. Поднялся по кривым, зашмыганным деревянным ступеням. По углам жались кошки или легко прядали вверх по лестнице. В темноте пронзительно пахли их растертые сухие какашки. Реб Шика, худой красивый мужчина, был желт, как монгол. Черная атласная ермолка на голове, бородка как у Ленина. Узкую грудь укрывала теплая нижняя рубашка – пенманской шерсти. На столе, на грубой скатерти, лежала раскрытая Библия. Мозесу ясно увиделись слова на иврите: ДМЕЙ OXPIXO – крови брата твоего. Да, это были именно эти слова. Бог говорит с Каином: «Голос крови брата твоего вопиет, ко мне от земли».

В восемь лет Мозес и Нахман сидели на одной лавке в подвале синагоги. Пятикнижие пахло плесенью, свитера на мальчиках были сырые. Раввин с коротко стриженной бородой и большим мягким носом, усеянным черными точками, жучил ребят: – Отвечай, Розавич, бездельник эдакий, что тут говорится о жене Потифара: Ветиспесайу бевигди…

– И она схватила его за…

– За что схватила? Бегед. ~ Бегед? За пиджак.

– За одежду, мошенник. Мамзер!(Ублюдок) Несчастный твой отец. Такого наследничка он имеет! Такого каддиша!(Поминальщик) Свинину будешь есть, не дав отцу умереть спокойно. Теперь ты, Герцог, бегемотские твои глаза, – Вейаазов бигдо бейодо.

– И он оставил ее в ее руках.

– Что оставил?

– Бигдо. Свою одежду.

– Смотри мне, Герцог, смотри, Мозес. Мать надеется, что ты станешь великим ламденом (Ученый)– раввином.