Алейн, алейн, алейн, алейн

Эленд ви а штейн

Мит ди цен фингер – алейн.

Джона Герцог выбирался из постели, включал свет на кухне, прислушивался. На нем была полотняная спальная рубаха с плиссированной грудью – остатки петербургской роскоши. Газ в плите не горел, спавшие в одной постели Мозес, Уилли и Шура садились под комковатым байковым одеялом и смотрели на отца. Он стоял под лампой, шишковатой, как германский шлем. Ярко пылала провисшая широкой петлей вольфрамовая нить. Круглоголовый, с бурыми усами, папа Герцог тревожно и сочувственно поглядывал на потолок. Между бровями складывалась и разглаживалась морщина. Он кивал головой, приборматы‑вая что‑то.

Один, один, один, один, Одинокий, как камень, При десяти пальцах – один.

Из другой комнаты мама Герцог говорила: – Иона, помоги ему войти.

– Ладно‑ладно, – говорил папа Герцог, оставаясь на месте.

– Иона… Жалко ведь.

– А нас не жалко? – говорил папа Герцог. – Ты спи, тебе когда еще отдохнуть, а он будит. Еврей‑пьяница! Даже этого он не сделает по‑хорошему. Если выпил, почему не быть фрейлех – веселым? Нет, он будет плакать и надрывать тебе сердце. Чтоб ему неладно было. – Полусмехом папа Герцог корил и свое отзывчивое сердце. – Как будто мало, что я сдаю комнату жалкому шикеру.

Ал тастир понехо мимени (Не скрывай лица Твоего от меня) В моих карманах ни пенни Не скрывай лица Твоего от нас От него же не отречемся.

Уже не стараясь петь, без всякой мелодии Равич просто кричал на темной холоднющей лестнице:

О'Брайен

Ломир тринкен а глезеле вайн (Давайте выпьем стаканчик вина) Ал тастир понехо мимени В моих карманах ни пенни От него же не отречемся.

Согнувшись пополам, папа Герцог тихо умирал от смеха.

– Иона, я тебя прошу: генуг шойн (Довольно).

– Да пусть его. Что я буду шлеп ( Мотать, надрывать) себе кишки?

– Он перебудит всю улицу.

– Он весь в блевотине, и штаны полные.

Все‑таки он шел. Тоже жалел Равича, хотя тот был живым свиде– а тельством его переменившейся судьбы. В Петербурге он бы послал лакея. ^ В России папа Герцог был барином. С поддельными бумагами купца о первой гильдии. Тогда многие господа жили по чужим документам.

А ребята все таращат глаза на пустую кухню. У стены стоит черная t* остывшая плита; резиновая трубка соединяет газовый двойник со счет– в чиком. Кусок стены за плитой защищает от брызг японская камышовая плетенка.

Смех было слушать, как отец уговаривал пьяного Равича подняться ч на ноги. Прямо домашний спектакль. – Ну, ландсман, можешь идти? ^ Ведь замерзнешь. Так, ставь лапу на эту ступеньку – шнеллер, шнел– и лер ( Живее, живее). – Он еще смеялся, переводя дыхание: – Давай‑ка оставим здесь ч твои дрекише (Обгаженные (идиш)) штаны. Фу! – Греясь друг об друга, мальчишки улы– о бались.

Поддерживая, папа вел через кухню Равича в грязных подштанниках, красномордого, уронившего руки, в котелке, с пьяной тоской в не‑разлипающихся глазах.

Что касается моего незадачливого покойного отца, Дж. Герцога, то он не был крупным мужчиной, он был из малорослых Герцогов, отличного сложения, круглоголовый, живой, нервный, красивый. Частенько срываясь с сыновьями, он небольно раздавал им пощечины с обеих рук. Он все делал быстро, четко, с восточноевропейской сноровкой в движениях – причесывался, застегивал сорочку, правил свою бритву с костяной ручкой, затачивал карандаши на подушечке большого пальца, резал ножом к себе буханку хлеба, прижав ее к груди, завязывал свертки тугими узелками, артистически заполнял счетоводную книгу.