– Ну ты‑то ничего не потеряла, переехав в Америку, – сказал ей папа.

Сначала она ответила взглядом – колючим и остерегающим. Потом сказала словами: – Никакого секрета нет. с чего мы начинали: работали. Яффе махал киркой и лопатой на КТЖД (Канадская тихоокеанская железная дорога), потом немного скопили. Но это же не для вас! Вы же родились в шелковых рубашках. – Мельком глянув на маму, она продолжала: – Привыкли задирать нос у себя в Петербурге, с прислугой да кучерами. Я как сейчас вижу вас на вокзале в Галифаксе (Город в Канаде), все иммигранты как иммигранты, а вы расфуфыренные. Гот майнер! (Боже мой!). Страусовые перья, тафтяные юбки! Только вылупились, а уже мит Штраус федерн (В страусиных перьях). Не до перьев теперь, не до перчаток. Теперь…

– Как тысяча лет прошло, – сказала мама. – Я уж забыла, какая прислуга‑то бывает. Сама себе прислуга – ди динст бин их.

– Каждый должен работать. Нечего, упавши, всю жизнь потирать бока. Зачем вашим ребятам учиться в консерватории, в школе барона в де Хирша, зачем эти рюшечки‑оборочки? Пусть работают, как мои.

– Иона не хочет, чтобы наши были как все.

– Мои мальчики не как все. Страницу‑другую из Гемары (Талмуд) они ее тоже знают. Не забывай, что мы происходим от величайших хасидских ребе. Реб Зуся! Гершеле Дубровнер! Ты вспомни.

– Кто ж говорит… – сказала мама.

Так болеть прошлым! Так любить мертвых. Мозес остерегал себя о не поддаваться чрезмерно искушению, не потакать своей слабости. Он ч депрессивный тип, а такие не отрекаются от детства, даже болью его « дорожат. Он понимал, что тут есть свои правила гигиены. Но как‑то и вышло, что на этой странице жизни его сердце раскрылось и замкнуть его t‑не было сил. Поэтому опять зимний день 1923 года и кухня тетя Ципоры ° в Сент‑Энн. На Ципоре малиновый крепдешиновый капот. Под ним лег– ° ко угадываются просторные шаровары и мужская рубаха. Она сидит у печи, ее лицо пылает. Гнусавый голос то и дело покусывает иронией, притворной тревогой, насмешничеством.

Потом она вспомнила о смерти маминого брата Михаила и сказала: – Так с братом‑то что?

– Не знаем, – сказал папа. – Откуда знать, какие черные дела творятся дома? (Герцог напомнил себе: он всегда говорил – ии дер хейм (Дома).) Ворвались в дом. Все порубили – искали валюту. Потом заразился тифом или уж как там – не знаю.

Мама прикрыла рукой глаза, как от света. Она ничего и не сказала.

– Я помню: замечательный был человек, – сказал дядя Яффе. – Пусть ему будет лихтикн Ган‑Эйдн (Светлый Рай).

Верящая в силу проклятия тетя Ципора сказала:– Будь они прокляты, эти большевики! Весь мир хотят превратить в хорев (Развалины, руины). Пусть у них руки‑ноги отсохнут. А Михайловы жена и дети где?

– Неизвестно. Письмо писал кузен, Шперлинг, он ходил к Михаилу в больницу.

Сказав еще несколько жалостливых слов, Ципора продолжала в прежнем тоне: – Да, деловой был парень. Какие деньги имел в свое время. Кого бы спросить, сколько он привез тогда из Южной Африки.

– Он поделился с нами, – сказала мама. – У брата была щедрая рука.

– Так легко же достались, – сказала Ципора. – Он же не ломал за них спину.

– Откуда ты знаешь? – сказал папа Герцог.