– Это если, избави Бог, придется стрелять, – кричала Ципора. – А хоть по голове‑то можешь ударить? Подумай хорошенько. И ответь, газлан (Разбойник): можешь ты человека треснуть по голове?

Тут и мама Герцог усомнилась.

– Я не слабак, – сказал папа Герцог – ив самом деле: решительное лицо, каштановые усы. Но весь свой боевой дух, Герцог‑то знал, папа перевел на бурную свою жизнь, на семейные распри, на переживания.

– Эти лайт (Люди) будут иметь с тебя все, что им нужно, – сказала Ципора. – Так, может, самое время вспомнить про голову? Она у тебя есть – клуб бист ду (Ты умный). Начни честно зарабатывать кусок хлеба. Пошли Хелен и Шуру работать. Продай пианино. Сократи расходы.

– Почему же детям не учиться, если есть способности, талант, – сказала мама Герцог.

– Тем лучше для брата, если они толковые, – сказала Ципора. – Он же не сдюжит поднять балованых принцев и принцесс.

Значит, ей жаль папу. Из самой бездонной глубины тот молил: помоги.

– Разве я не люблю детей, – сказала Ципора. – Иди ко мне, Мозес, сядь тетке на колени. Вот какой у нас славный малыш – йингеле. – Мозес сидит на ее шароварах, красные руки обхватили его за живот. Пугая его своей нежностью, она поцеловала его в шею. – Ведь у меня на руках родился. – Потом перевела взгляд на Шуру, стоявшего сбоку от матери. У того толстые, тумбочками ноги и все в веснушках лицо. – А ты что? – сказала ему Ципора.

– А что я? – сказал напуганный и обиженный Шура.

– Не маленький, мог бы где и заработать доллар‑другой. И папа уставился на Шуру.

– Я не помогаю? – сказал Шура. – А кто разносит бутылки? Клеит этикетки?

Этикетки у папы были обманные. Обычно он весело объявлял: – Ну, ребята, что у нас сегодня – Белая Лошадь? Джонни Уокер? – И каждый называл свою любимую. На столе стояла миска с клеем.

Когда Ципора подняла на Шуру глаза, мать незаметно, а Мозес видел, тронула его за руку. На улице визжа носился с двоюродными братьями задыхающийся в помещении Уилли – строили снежную крепость, бросались снежками. Солнце спускалось ниже, ниже. Протянувшиеся от горизонта красные полосы рябились на гребнях гололедного снега. В синей тени забора кормились козы соседа, продавца сельтерской. Ципорины куры собирались на насест. Проведывая нас в Монреале, она иногда приносила свежее яйцо. Одно. Вдруг кто из детей заболел. А в свежем яйце огромная сила. Раздраженная и порицающая, колченогая и крутобокая, всходила по лестнице на Наполеон‑стрит женщина‑буревестник, дщерь Судьбы. Раздраженно и по‑быстрому целовала кончики пальцев и трогала мезузу. Войдя, она устраивала смотр маминому хозяйству. – Все здоровы? – спрашивала она. – Я принесла детям яйцо. – Открывалась большая сумка и доставался гостинец, завернутый в кусок газеты на идише («Дер Канадер адлер» («Канадский орел»)).

Посещение тетушки Ципоры действительно походило на военный смотр. Потом уже, отсмеявшись, мама даже всплакнет: – За что мне такая ненавистница? Что ей нужно? Нет у меня сил бороться с ней.

Их несхожесть, считала мама, была мистической, на уровне душ. Мамин дух питала древность, старинные предания с ангелами и демонами.

Само собой, реалистка Ципора отказала – и правильно отказала – папе Герцогу.